Почему свадебные? Может, потому что и у бабушки Ираиды, и у мамы свадеб не было.
Память же хранила красивые чужие свадьбы.
Помню, как звучал голос мамы, она пела: «Что не ёлка – метёлка метёт», «Роза, мой, роза, виноград зелёной».
О себе тоже пела – не могла не петь:
Чаще звучали другие слова:
Для меня было неожиданностью, что и отец мой пел о любви и верности. Правда, представить его пляшущим и поющим я не могу. Но, видимо, мама помнила его и таким, молодым деревенским парнем, когда они работали на лесоповале в Печаткино, где полюбили друг друга и решили пожениться.
Свою любовь к мужу мама передала мне, его дочери.
Бывая в Печаткино, где проходят «Цветаевские костры», я мысленно представляю свою маму, деревенскую девушку, в тяжёлых подшитых валенках, в платке, повязанном низко, до глаз, и отца, деревенского парня, в пиджаке на вате (он долго висел у нас в сеннике, просушиваемый каждое лето, ведь мама ждала его хозяина). Представляю, что здесь шла рубка леса, стояли казёнки, где незамысловатые продукты давали под запись, до получки… И мне нетрудно всё это представить, ведь мама не раз рассказывала, как они там трудились, как мечтали, что поженятся. Отец подарил маме зеркало с первой получки: «Глядись, моя Галинка…» Потом мама подходила к этому зеркалу и вспоминала: «Вот я и гляжусь всю жизнь, вспоминаю тебя, Шура. А стала стара, не такая, как раньше…» Зеркало висит в нашей старой деревенской избе. А теперь я подхожу и вспоминаю, как когда-то вспоминала моя мама… Ведь я не помню своего отца, не слышала его голоса…
Звучит только её тихий голос…
Морошковая поляна
Лес меня манил всегда.
– А что там, в лесу, откуда мама приносит с дальних покосов гигельки? (Они были сочные, сладкие, непохожие на те, что росли в кустах вблизи деревни. И назывались, как я узнала потом, дягилем.)
– Где же растёт эта клюква, куда ходят женщины-колхозницы втайне от бригадира, и тот их ругает, даёт штраф?
– Что же это за странный Дед Мороз, что даёт воз дров зимой? (И только всегда один, а потом снова надо ехать к нему, когда дрова кончались.)
На наши вопросы, конечно, никто не отвечал, всем в ту пору было не до нас: была война, потом послевоенное голодное детство.
Помню, как впервые я оказалась в весеннем лесу. Снег не весь растаял, кругом вода, а на высоком пеньке – красные ягоды.
Мама помогла подойти поближе и сказала:
– Брусника. Обошли осенью, не заметили. Теперь она сладкая, можно есть. Домой не унести, очень мягкая.
Потом, когда мы подросли, гурьбой шли за черникой, грибами, звонко и весело аукали, боялись заблудиться, далеко не уходили.
Взрослым снова было не до нас.
А в лесу росли и другие ягоды: голубика, малина, земляника. И надо было знать эти ягодные места. Кого-то стали брать бабушки в лес, показывали лесные дороги. А дороги были не безымянные, словно улицы в городе: Крестовая, Большая, Горская, Игуменская, Злобишная (по названию деревень, которых, к сожалению, теперь нет), Паршинская, Шилыковская, Алфёровская, Чертунская, Поповская, Нелюбовская, Попчишная, Уваришная, Матюшинская.
Каждая дорога интересна по-своему. Злобишная выйдет на Игумновскую, сольются Алфёровская и Шилыковская, вдоль Крестовой растут всегда белые грибы, по Паршинской дороге – рыжики. Все дороги сливаются в Чивицкую, и ведёт она к озеру. Чивицкое озеро – предел нашей детской мечты. (Вот бы там побывать!)
Но прежде озера – сенокосы. Все дороги выходили к сенокосам. Они тоже имели названия: Тяпу́шка, Ёргас Погорельский, Подомхи, Починок, Орловская Лупандиха, Орлечи (исключительно местное название, приезжие говорили «Орлецы», не признавая нашего харовского чокания), Пятистенок, Го́рловина, Выход, Водопой. (По сию пору на карте обозначен Попов Тинник.)
Болотистые места знали как Толошманское болото, Подсавинские.
Поскотина Дальняя, Шишковская, Заосичье.
Даже поляны были не просто полянами, а Малое Заосичье, Малый Никаноров Поток, Большой Никаноров Поток. Мы знали: дойдёшь до Дальнего Потока – вернёшься с груздями, до Большого Потока – с белыми крепкими грибами.