– Что с тобой?
– Да так, дурно сделалось, голова кругом пошла… Должно быть, от дыма можжевелового и острого запаха ладана. Не могу больше, матушка.
Мать облегчённо выдохнула и прижала дочку к себе.
– Ну, тогда айда до дому. Панихида уже почти закончена, дальше только до погоста проводят люди. Что ж, отец твой и без нас отлично справится. Пойдём.
* * *
Поздним вечером, когда все насущные дела были окончены, и семья уже готовилась ко сну, отец подсел к Оксане, аккуратно распутывающей кудельную шерсть для пряжи, и, собравшись с духом, произнес:
– Ты это… Не серчай, что с утра я грубо с тобой обошёлся. Так ведь принято – если сосед уходит, провожаем мы его все вместе, а когда-нибудь также проводят и нас…
После чего он немного помолчал, будто бы раздумывая, что сказать далее, а затем добавил:
– Да и бабка Берениха нам, в какой-то степени не чужая…
Оксана перестала возиться с пряжей, вся обратившись в слух. Она посмотрела на отца, напряжённо ожидая его дальнейших слов. Воздух вокруг накалился; в груди появилось ощущение непонятной тяжести, будто кто-то с силой надавил туда кулаком.
– Берениха – наша дальняя родня, седьмая вода на киселе, конечно, но всё же. Да и суть-то не в этом вовсе. Не об этом я тебе толковать должен, а о том, что долг платежом красен, как говорится. Она ведь много кому помогала, лечила, заговаривала. Сама-то была она вроде как знахаркой; люди, правда, судачили, мол, что с чертями она водится, порчу наводить умеет, привороты делает да проклятья насылает, да только бабьи сплетни всё это, я считаю. Даже если и ведьма, то что с того? Был, значит, какой дар у ей, а другого мне знать не надобно. Ведьма-не ведьма, а всех вокруг лечила, и тебя однажды спасла…
Оксане показалось, что под ногами у неё горит пол. Жар прокатился по всему телу, раскрасив бледные щеки нездоровым румянцем, в кончиках пальцев ощутимо закололо, будто десятки крошечных иголочек прошлись по нежной детской коже.
– В детстве ты болела сильно, а земской наш доктор – дурень редкостный, я тебе доложу! – и понять не мог, в чём причина. Пошли мы тогда к бабке Беренихе – а к кому ещё идти, если только на неё надежда одна осталось? Вот, пришли мы к ней, значится, а она тебе ручки-ножки марлею обвязала, заговоры всё читала да молитвы какие-то, а потом сняла с тебя хворь, в узелок завязанную, да пошла на погост покойникам дарить…
При словосочетании «дарить покойникам» отец едва усмехнулся себе в усы, так, будто и сам не до конца верил в бабкины обряды, считая их суевериями и пережитками прошлого. Однако быстро посуровел, сдвинув брови, словно вспоминая о чём-то, и продолжил:
– Берениха говорила, что хворобу свою можно покойнику предложить. Кладёшь, мол, помин на могилу, поклон земной бьёшь, слова читаешь обрядовые, а после на крест ту самую марлю повязать надобно, чтоб навсегда она с живого человека сошла да к мёртвому привязалась. Вот так она со всех недуги снимала, даже самые страшные, за которые врачи-то дурни и браться не решались. Теперь вот, случись что, в другое село ехать придётся, там кажется, тоже неплохой знахарь имеется. Жаль, Юрашку не успела Берениха отмолить у смерти, да видно, судьба такая у него была, раз Господь прибрал в малолетстве ещё. Как бы то ни было, а душа смерти не ведает, все в Божье Царствие войдём когда-нибудь…
– А что случилось с Юрашком? – настороженно спросила Оксана. Она хорошо помнила этого соседского мальчишку – рыжего, со смешными конопушками вдоль обеих вечно обветренных щёк, которого частенько видела идущим с рыбалки с огромными для его крохотного росточка вёдрами.
– Преставился в один день с Беренихой, горемыка. Занедужил, слёг, да и помер до срока. Ну, полноте, что об этом теперь? Мать его убивалась да причитала сегодня на погосте, а отец сказал между прочего, что бабка Берениха должна была в тот самый день путы с их сыночка на чей-то крест навязать, да вроде как не успела, а может, и успела, вот только обряд до конца довести всё равно не смогла. Там же много условий соблюсти надо – идти молча, не оглядываться…
Оксана сидела, ни жива, ни мертва, и отец, видя испуганное состояние дочери, списал всё на потрясение от смерти соседского мальчишки, который приходился ей ровесником.
– А давай-ка почивать уже, день-то и впрямь тяжёлый сегодня выдался. Утро вечера мудренее. Со временем, глядишь, всё и забудется.
Тяжёлая отцовская ладонь легла на светловолосую макушку девочки, которая и так будто бы налилась свинцом и монотонно гудела в такт завывавшему за окном ветру.
Ветер выл раненым лешим в трубах, гнал прочь с небес слипшиеся между собой снежные хлопья, заметал дома, одиноко светящиеся во тьме редкими огоньками еще не успевших погаснуть окон. Белый саван накрыл хутор; волны его сугробов неровно то нарастали, то опускались, словно вздымающаяся грудь ожившего покойника. Месяца и звёзд давно уже не было видно, и, если бы не ослепительный белый цвет снега, к полуночи весь окружающий мир погрузился бы в непроглядную ночную мглу.