Часы во всех домах пробили двенадцать раз, знаменуя собой приход глубокой ночи; перестали брехать собаки и скрипеть шагами по занесённым дорожкам припозднившиеся путники. Село заснуло в ожидании нового дня, и единственным движением в пределе десятка уснувших вёрст стало лёгкое шевеление креста на одной из могил ближайшего погоста. Незаметное поначалу, спустя какое-то время оно переросло в неистовое шатание, которое можно было бы списать на порывы сильного ветра, однако другие кресты стояли прямо и не собирались ходить ходуном да кланяться не понятно чему. Наконец холм подле голбца начал разверзаться, и наружу показалась, вся перемазанная грязью от стаявшего снега, смешанного со свеженасыпанной землёй, сухая и костлявая рука с длинными паучьими пальцами. Из образовавшегося разлома, струясь кольцами и извиваясь на рыхлой серой насыпи, выползла змея с изумрудными глазами, и двинулась по направлению к одной из свежих могил. Ловко юркнув в насыпь небольшого холмика, почва на котором ещё не успела схватиться на морозе и превратиться в настоящий камень, тварь скрылась внутри, не оставив за собой никаких следов своего присутствия.
Маленькая сгорбленная фигурка, точно следуя змеиному следу, остановилась перед дрожащим сугробом, под которым что-то словно ходило ходуном, перекатываясь и ворочаясь, как потревоженный косолапый шатун в своей берлоге. Не прошло и двух минут, как из-под сугроба вылезла такая же перемазанная мокрой снежно-земляной грязью маленькая ручонка, особенно бледная на фоне чёрного беззвёздного небесного полотна.
– Матушка-Моровушка пришла, морозы лютые принесла. – Прошептала бабка Берениха, улыбаясь и оскаливая пожелтевшие, но острые передние клыки. – Морозушка-Моровушка по земле бежит, чей-то след сторожит, просит тёплой пищи, помин по себе ищет. Разойдитесь, врата чёрные, разлетайтесь, други-вороны, время мора пришло!
Небесное полотно взорвалось оглушительным граем, рассыпавшись лихорадочно кружившими в воздухе воронами, птицы заполонили всё окружающее пространство; число их множилось, и вот уже белые комья снега, летящие с небес, потерялись в бездонной крылатой черноте.
В самом центре воронки, окружённые обезумевшими птицами, стояли согбенная старуха, седые космы которой разметались по ветру, охваченные вихрем неистовых крыл, и ребёнок лет девяти от роду, чьи рыжие волосы так странно контрастировали со всей этой монохромной чёрно-белой цветовой палитрой.
– Я хочу есть. – Прошептал мальчик, глядя в глаза старухе своими тусклыми бельмами без зрачков. Он облизнул синюшные пересохшие губы; на мгновение его язык, ставший практически серым из-за прекратившегося кровоснабжения, нащупал во рту что-то непривычное и остановился, изучая находку.
– Ах, соколик, да как же так, да тебе ведь и помина-то не оставили батюшка с матушкой – вот негодные! – Наигранно запричитала бабка Берениха. – Ну ничего, давай-ка пойдём к ним и спросим за помин, там и поедим, там и отогреем замёрзшую кровушку! Где греться такой лютой зимой, как ни в родной хате?
Мальчик улыбнулся, обнажая белоснежные острые зубы, и двинулся вслед за старухой, которая уверенно развернулась в сторону кладбищенской калитки.
Глава пятая. Змеи и вороны
Оксана проснулась от страшного сна, дёрнулась на постели и застыла, прерывисто и тяжело дыша. События двадцатилетней давности бередили душу, терзали тисками кошмарных воспоминаний, с каждым разом затягивая свои кольца всё туже и туже, словно отвратительная змея, много лет назад ожившая в руках мёртвой ведьмы. С того самого дня на хуторе почти не было спокойных зим – таких разве что с пяток набралось бы, да и те по большей части пришлись на период времени, когда уже родился Егор. В тёплые зимы почти никто из людей не пропадал, а те, что пропадали, в последствие были найдены потерявшимися и замёрзшими в лесу или задранными волками – близкие горевали по ним какое-то время, да и успокаивались, вволю дав выход своей душевной боли. Совсем другим делом стали суровые зимы, когда в воздухе слышался треск подступающего мороза, а лёгкие перехватывало от холодного воздуха, вызывающего спазмы и тянущего досадные слёзы из обоих глаз. В такие зимы люди вели себя настороженно: все помнили череду трагических событий, разыгравшихся на хуторе двадцать лет тому назад. В ночь после похорон Юрашека, соседского мальчишки, умершего от тяжелой лихорадки, мать его, Матрёна, услышала стуки в дверь, а приблизившись, различила и голос покойного сына, который жаловался, что «тятя с маменькой не оставили ему покушать на могилке, а ему ведь холодно, ему ведь очень страшно». Отец семейства, Никифор, дремавший крепче своей супружницы, проснулся от дикого холода, проникавшего в горницу из сеней, а когда вышел проверить двери, то едва не лишился рассудка, увидев ужасающую картину: его Матрёна едва дышала, глядя вверх немигающими пустыми глазами, а к шее её припал губами их сын, схороненный утром накануне. На шаги отца мальчик обернулся, и с губ его, обильно капая на белую погребальную сорочку, потекла струя тёмной венозной крови, расчертившей бледное лицо ребёнка ниже подбородка на две ровные половины. Большими багровыми пятнами была залита и рубаха жены; грудь её уже перестала судорожно вздрагивать, и теперь застыла в объятиях маленького существа, когда-то приходившегося ей родным ребёнком.