Отец схватился за ухват и что есть силы приложил дьявольское отродье по хребту. Юрашек взвыл, оскалился, и, выпав с крыльца в снег, галопом припустил прочь от ворот родного двора. Матрёну похоронили, и следующей же ночью в двери стучались уже двое: мать и сын. Наутро обезумевший от горя отец вместе с соседскими дюжими мужиками, нарубив кольев из осины и осенив себя крестным знаменем, двинулся на сельский погост, дабы прекратить богомерзкое явление, при котором мёртвый так беспрепятственно приходит к живому и лишает последнего жизни.
Вскрыли могилу Матрёны. Она лежала в гробу непривычно вздувшаяся, словно чем-то наполненная, а в правом уголке обветренных губ виднелись свежие кровоподтёки. Никифор ещё раз перекрестился, смахнув с глаз подступившие слёзы, и со всей силы вогнал острие колышка в просвет между третьим и четвёртым ребром. Изо рта покойной хлынула алая кровь, её крик захлебнулся в тугой струе, вместо голоса из гортани рождалось мерзкое пузырящееся бульканье, заливающее горячей пеной внутреннее пространство гроба. От крови шёл влажный тёплый пар, стоящие рядом мужики морщились и отворачивались – то ли от отвращения, то ли боясь подхватить непонятную хворь от вдыхания заражённой кровавой испарины. Когда с делом было покончено, Никифор закрыл крышку гроба, оставив кол догнивать в груди жены, и вместе со своими подручными принялся забрасывать могилу серым месивом из земли и снега, после чего двинулся к месту упокоения своего сына.
Земля на могиле Юрашека поддавалась ещё легче, но никто не придал этому значения. Четверо самых крепких взялись за верёвки, готовые вновь поднимать тяжёлый гроб с раздувшимся от высосанной крови ненасытным мертвецом внутри, однако, ко всеобщему удивлению, на этот раз ноша была необычно легка. Дурные предчувствия закрались в сердце Никифора. Едва гроб коснулся земли, он несколькими точными ударами сбил его крышку. Присутствовавшие ахнули. Гроб был пуст.
* * *
Несмотря на цепь вышеупомянутых трагических событий, повальной эпидемии в селе так и не случилось. Слухами, как известно, земля полнится, и очень скоро все местные знали о новой напасти; рассказы о произошедшем кочевали из уст в уста, обрастая всё новыми и новыми подробностями, часть из которых была додумана и приукрашена. Пьяницы в трактирах наперебой толковали о том, как видели Матрёну обнажённой, скачущей верхом на огромном чёрном борове, а за ней, оседлав мётлы и вилы, летели маленькие, хохочущие на всю улицу чертенята. Набожные старухи крестились, уверяя, что десятки мёртвых детей водят призрачные хороводы вокруг хутора, что глаза их мертвы и зубы остры, а вместо ножек у них – конские копыта. Наступающую вокруг панику и безумие прекратил старый поп Никодим, что на каждой проповеди втолковывал собравшимся, как поступить в выпавшей на их долю беде.
– Господь не даёт никому испытаний не по силам. – Пробасил он, отчётливо вытягивая букву «о» так, словно говорил нараспев. – И не даёт никому горестей просто так. Если Богу угодно за что-то наказать , то это хороший повод вызнать, сколь сильна вера каждого из нас…
– Моровушка… – Тихо прошептала Оксана, не веря своим ушам. – Морозушка-Моровушка…
– Что? – Непонимающе посмотрела на неё мать.
– Снилось мне, маменька, что в глуши лесной живёт древнее зло; ни победить нельзя, ни уничтожить. Посох её – ледяной, голова – конский череп, вместо одежд – саван снежный, а имя ей – Моровица, или Моровушка, оттого, что мор несёт добрым людям. Обитает она везде и в то же время нигде; до срока всё равно не сыщешь. В услужении у неё – сам Чёрт, да старая Ведунья, что когда-то Беренихе свой дар передала.