Наконец в яме показался гроб. Схватившиеся за обрывки рушников мужики во главе с Никифором со всей силы потянули его на себя, но в этот раз тяжесть страшного замогильного груза ощущалась несоизмеримо сильнее. Ветхие стропы оглушительно трещали, обещая вот-вот разорваться, уронив гроб с его кошмарным содержимым обратно в могилу. Наконец, груз всё же удалось достать, и когда старухина усыпальница оказалась на земле подле ног плотника, все разом облегчённо вздохнули.
– Это ж скольких она выпить успела? – Перешёптывались пришедшие. – Может, ещё и в других сёлах кормиться ходила?
– Сколько вылечила, столько и загубила. – Отозвался Никодим. – Кто с чертями якшается, тот добро бескорыстно делать не может. На всё плата нужна перед Господом…
– Вскрываю! – объявил Никифор, и глаза его, до того мертвенно-тусклые, вдруг засияли лихорадочным светом, как у больного, охваченного горячкой.
Все разом замерли и притихли. Удар, ещё удар. Напряжение росло в воздухе, пронизало его, словно мельчайшими тонкими нитями, опутавшими окружающее пространство. На миг Оксане показалось, что выглянувшее яркое солнце высветило собой золотистые лучи паутинки, разошедшиеся вокруг замысловатыми узорами, похожими на искусно сплетённую сеть.
Никифор подцепил крышку острым кончиком колышка и резко дёрнул её вверх.
Крик взорвал погост раньше, чем Оксана, стоящая чуть позади и не смотревшая на предполагаемое место казни, успела понять, что случилось. Люди начали разбегаться в панике, и только теперь, в раскрывшемся просвете между кричащих и спешно отступающих фигур взрослых она заметила, как из вскрытого гроба старухи, вырываясь вверх подобно разбуженному вулкану, хлынул бессчётный поток чёрного воронья. Птицы громко каркали, били крыльями по лицу и клевали всех собравшихся, бесцельно набрасываясь на каждого, кто посмел прийти сюда. Никифор, закалённый всем, что выпало ему на долю, не растерялся, и, изловчившись, схватил одну из пернатых тварей, крепко сжав её за горло. Белёсый мутный взгляд ворона ясно дал ему понять, что существо давно уже не является живым, несмотря на то, что всё еще рассерженно каркает и пытается выколоть кому-нибудь глаза.
– Сдохни, бесово отродье. – Прорычал плотник и со всей дури всадил острие кола ворону в грудь. Из горла птицы выплеснулась струя грязной чёрной крови, и упала на снег, шипя и плавясь пузырями, словно кислота. От за секунды растаявшего сугроба поднялся густой едкий пар, на миг принявший очертания человечьего черепа, а затем растворился в морозном воздухе, окончательно сгинув.
– Во делаааа… – Протянул священник, весь взъерошенный и потрёпанный, когда неиссякаемый поток воронья из гроба наконец-то схлынул. – Про такое-то я и слыхом не слыхивал, каюсь.
– Я, признаться, тоже. – Тяжело дыша, прошептал Никифор. Конец осинового кола, вымазанный в чёрной мерзкой жиже, всё ещё шипел, так, будто адская субстанция разъедала его, сжирая древесину.
Священник и плотник, одновременно переглянувшись, вновь приблизились к гробу. Никифор опасливо заглянул туда, куда когда-то уложили старую ведьму, и откуда только что вылетели сотни мёртвых ворон.
На покойницком ложе, извиваясь и складываясь кольцами, лежала змея; её чешуйки ярко отливали позолотой в лучах переменчивого зимнего солнца, а изумрудные глаза щурились на свет, блестя сужающимися, словно у кошки, вертикальными зрачками.
– Сука. – Плюнул себе под ноги Никифор. – Получай…
Но прежде, чем он успел замахнуться на ползучего гада, змеюка в мгновение ока преодолела расстояние длиной в два аршина, выпрыгнув в воздух со скоростью пущенной стрелы, и прицельно вцепилась острыми клыками в незакрытое горло плотника. Он взревел, как раненый зверь, подстреленный охотником, и пал навзничь, пытаясь оторвать от себя тварь, жадно впившуюся ему в шею. Никодим же, по началу растерявшийся, всё же догадался схватить взятую в храме баклагу, доверху наполненную святой водой, и бросился к Никифору, обильно плеща драгоценной жидкостью на змею, извивающуюся на его груди.
Обожжённая тварь зашипела, и с тела её, до того гладкого и блестящего, стала отходить, смердя отвратительным запахом горелого мяса, подгоревшая шкурка. Кожа змеи плавилась, сходя слоями, словно оплывающий со свечи пчелиный воск. Наконец голова существа, раскрытая в молчаливом крике, лопнула, и из глаз покатились последние слёзы ярости, тут же испарившиеся горячим белым паром.