* * *
В дверь внезапно постучали, и Оксана вдруг поняла, почему очнулась среди ночи, вся дрожа и тяжело дыша. Нет, не очередные кошмары разбередили её душу – к ним она уже давно привыкла. Что-то другое лишило её сна и заставило ёрзать на полатях, сжимая в руке край одеяла. Рядом спокойно дремал Егор; в иные дни мать и сын, конечно же, спали раздельно, но только не тогда, когда морозушка-моровушка катилась по свету, ища тёплой крови у новых жертв.
За окном послышался свист – звонкий, заливистый, похожий на трель соловья. Следом затянули народную песнь, да тем красивым зычным голосом, каким на сто вёрст окрест славились местные молодцы. Оксана слушала её, не дыша. Тихая слеза выкатывалась у неё из-под полуприкрытых век, и исчезала, поглощённая мелким ситечком крупно вытканных льняных простыней.
То была их с Павлушей особая музыка, что звучала для них на свадебном пиру, спиваемая десятками гостей, – тогда ещё живыми, не старыми, – и сопровождавшая их потом на протяжении всей их недолгой совместной жизни. В пении том чудились ей голоса родителей и пращуров, сдобренные мелодичными переливами домры, плачущей под пальцами седого казака. Израненная горлица неизменно падала к ногам стрельца, следом за своим супружником; стрелец уносил домой обоих, чтобы похвастаться своим подвигом, а в конце они вновь, целые и невредимые, щебетали на ветке о своей любви, ибо как песня оканчивалась тем же куплетом, с коего и начиналась.
Оксана аккуратно, стараясь не задеть спящего Егорушку, спустилась с печи, и на цыпочках прокралась к двери. Снаружи всё ещё пели; она стояла, окунувшись в давно забытую мелодию, которую, по всей очевидности, никто никогда ей больше уже не споёт. Невдалеке пропели петухи, и песнь оборвалась также внезапно, как и началась.
Воротившись в горницу, Оксана принялась тихо заниматься хозяйскими делами, до тех самых пор, пока первые лучи солнца не забрезжили через щели неплотно сомкнутых ставен.
«Воротятся не только упырями убитые, но любые, кого схоронили за это время. – Каждый раз объяснял прихожанам Никодим, и они внимали ему, не проронив ни единого слова.– Не всегда в укусах дело. Иногда и те приходят, кто крайним холодом разбужен, иногда те, кто без покаяния преставился, а порой и просто покойнички за помином к живым тянутся, что забыли их, блинов в родительский день на курган не выложили, традиции нарушили».
Оксана хорошо запомнила и этот наказ, а потому, когда ей порой чудились в звуке ночной метели голоса отца с матерью или любимого Павлуши, она лишь только сильнее прятала голову под одеяло, закрывая плотнее уши. Сегодня же что-то заставило её подойти к двери и внимательно прислушаться.
Раньше они не пели. По хутору, конечно, гуляли слухи о ночном хоре незваных гостей, но хор этот никогда не приближался к Оксаниному крыльцу. На полатях заворочался Егорка; подходило время кормить животных и прибирать во хлеву.
– Что-то мы припозднились сегодня, маменька. – Сонно потягиваясь, проворчал мальчишка. – Скотина же ждать не любит…
* * *
Снег под ногами сегодня трещал по-особенному – скрипел, как ветхие половые доски, которые вот-вот разломаются и низвергнутся вниз, прямиком в подпол. Так всегда бывало в особенно холодные, последние дни зимы, когда февраль ещё отчаянно сражался за свои права, но именно они-то и предрекали ныне живущим о скорой череде весенних деньков, неизменно вступающих в свои права после опостылевших морозов.
«Дедушка снег! – Когда-то давно, словно где-то в другой жизни, радостно кричал матери Егорка, резво бегущий по двору. – Скрипит и хрустит, как старик, и седой такой же, – значит скоро и зиме конец!»
«Да, скоро конец. – Улыбалась ему Оксана, едва поспевая за семенящей впереди фигуркой. – Скоро будет весна, а перед весной всегда морозы стылые, да вьюги ветреные – не хотят сдаваться, не хотят к нам весну пущать. Морозушка, что уж тут поделаешь».
Теперь же всё переменилось. Егор, посерьёзневший, выглядевший в своём новом тулупе немного старше своего возраста, уверенными шагом взрослого человека ступал по направлению к загону для скота. В руках его были вилы.