Дверь сарая почему-то снова была приоткрыта, хотя её запирали на ночь. Возле порожка ожидаемо алели яркие пятна, расположенные так близко друг к другу, словно тот, с кого они капали, какое-то время в задумчивости стоял на одном месте, не решаясь, куда ему идти дальше.
Мать и сын зашли внутрь почти одновременно, и какое-то время ошарашенно стояли, не решаясь вымолвить ни слова.
– Снова волки? – Наконец прервал молчание Егор, окинувший взглядом хлев, превращённый теперь в место кровавой бойни. – Никого живого не оставили…
– Это не волки. – Опустив голову, чтобы не видеть жестоко убитую и растерзанную скотину, что кормила и обеспечивала житие в тяжёлые годы, прошептала Оксана. – Пойдём, потолковать нам надобно.
* * *
В глубокой чашке, кружась как святочные вихри, плавали, медленно оседая вниз, мелко нарванные листья смородины. Густой ароматный пар растворялся в воздухе, напоминая о неизбежности прихода летних дней, до которых ещё следовало как-то дожить. Оксана сидела за столом, потерянная, опустошённая, и не вполне осознающая, что им теперь делать.
– Шатуны? – переспросил Егор, шумно и с присвистом потягивая горячую жидкость. – Это как растревоженные медведи в берлоге, да?
–Только мёртвые. – Упавшим голосом уточнила мать. – Умершие, погребённые на третий день и воскресшие, при этом навсегда расставшиеся со своей бессмертной душой.
– И долго это уже… ммм… происходит?
– С тех самых пор, когда мне было ровно столько же, сколько и тебе. Никто так и не смог взять в толк, что это за явление и почему оно случилось со всеми нами. А потому мы запираем двери на ночь и не отворяем, когда нас окликают по имени. Особенно, когда просят тепла и пищи.
Потупив взор и пару минут помолчав, обдумывая услышанное, Егор тихо спросил:
– Так что, и тятенька тоже с ними?
– Отец твой являлся сюда сегодняшней ночью. Да только не отец это, а нехристь проклятая. Нельзя ему открывать. Ни ему, ни кому другому, ибо ни в ком из них человека нет больше. Раньше они хотя бы скотину ни у кого и пальцем не трогали, а теперь всю за ночь разорвали да обескровили. Страшная напасть это, страшная! Уезжать надобно. Как только снег сойдёт, подумаем, куда бы нам перебраться.
Тут Оксана обратила внимание на красную шерстяную нить, спускающуюся за ворот сына. Она приблизилась к нему, поддев её ногтем, и вытащила наружу серебряный крест.
– Бабка Устинья дала – Пояснил Егор, беря вещицу из рук матери и вновь пряча её под рубаху. – Сказала, что заговорённая она.
– Значит, никогда не сымай! – Наказала ему мать. – может, и правда удачу принесёт. Спаси, Господи, всех нас грешных!
* * *
Надев на коромысло два ведра, Оксана принялась собираться за водой. Егор провожал её глазами.
– Может, я к колодцу сбегаю? Раз-два и готово. Я же быстрый.
– Тебе делом заниматься надобно. – Дёрнув бровью в сторону недоделанной зыбки, улыбнулась ему мать. – За водой и я сходить могу, да только утварь домашнюю так красиво делать не умею. А в воскресенье поедем мы с тобою продавать на ярмарку всё то, что успели за зиму наделать. Одних только твоих выделок тут рублей на пятьдесят будет! А деньги нам теперь очень пригодятся, вот увидишь.
Стоя в сенях, уже наматывая шаль поверх головы и шеи, она прибавила:
– Пообещай мне, Егорушка, что не выйдешь из дому, пока я не ворочусь обратно. А коли я не ворочусь до захода солнца – так дверей совсем не отпирай, хороший мой.
– И даже тебе?
– Даже мне.
И, отойдя совсем уже к дверям, кинула на прощание:
– Их время – ночь после заката. Одного лишь они боятся, окромя кольев и крестов, сынок. Света солнца.
* * *
Спиной к колодцу стояла Устинья, что-то тихо напевая.
– Здорово, баб Усь.
– Здорово, Оксанушка, как же не здравствовать.
– Что в селе говорят? Давненько никуда не хаживала, всё дома да дома…
– Да вот, говорят, что по тебе котлы в аду горят! – Не поворачиваясь, пропела Устинья. – Говорит Моровушка – с плеч твоя головушка…
Оксана выронила ведро. Устинья резко развернулась и оскалилась в её сторону острыми, будто кошачьими, клыками, белые глаза смотрели насквозь. Ещё пара секунд, и старуха, вытянув вперёд костлявые когтистые руки, распахнув алчущий голодный рот, побежала прямиком к своей жертве.
Оксана и сама не поняла, как оказалась дома. Кажется, никогда в своей жизни она не бегала так быстро, преодолев путь от колодца до своей хаты не более чем за несколько минут. За дверью кто-то заливался оглушительным адским хохотом, от которого сотрясалось всё вокруг. Пара минут ушли на то, чтобы отдышаться и откашляться. Еще пара – на то, чтобы собраться с мыслями. Впервые она встретилась с шатуном при свете дня. Но как такое вообще возможно? Не она ли учила сына, что лишь под солнцем живые остаются под защитой от нечисти?