Женщина, на руках которой спал новорожденный, подошла к Егору и с улыбкой протянула ему младенца, кивком головы указав на зыбку. Мальчик, нимало не смутившись, взял кроху и уложил его в своё свежее творение, попутно любуясь тем, как же ладно оно у него всё-таки получилось.
– Хорошо в деревянном ящичке лежать. – Будто бы в сторону буркнул Юрка, задумчиво проводя рукой по рыжей своей шевелюре. – Спокойно и тихо, и никто не мешает.
– А что на шее у тебя, мастер? – Обратился к Егору седой, совсем древний казак, сидящий за столом. – Да подойди же, дай мне разглядеть получше эту красоту. Неужто серебро?
Егор вытащил из-под рубахи нательный крест. Старый казак взял его в руку и тут же сжал в кулаке, дёрнув вниз и резко сорвав с шеи мальчика. Рука старика задымилась, рот раскрылся в крике боли, обнажив ряд острых, как сабля, зубов. Крест со звоном выпал на скатерть.
Тут со всех сторон завыло да зарычало; по горнице пронёсся небывалый вихрь, закруживший собой невесть откуда взявшиеся снежные хлопья. В мельтешении белых мушек Егор разглядел рога и копыта всех присутствующих, которые лишь теперь стали видны человечьему глазу. Свиные и козлиные морды сидящих за столом гостей оскалились, принявшись кричать злобную тарабарщину на незнакомом людскому уху языке; припавшие друг к другу головы жениха и невесты с протяжным хрустом разомкнулись, и на их шеях стали заметны багровые следы от висельных петель, синюшные губы раскрылись, исторгая из себя поток бессмысленной неуёмной брани, а из-под стола послышался рассерженный стук копытами об пол. Егор со всех ног бросился к зыбке, в которую сам только недавно уложил младенчика, пытаясь спасти того от нечистой братии и оживших покойников, но едва он заглянул туда, как отпрянул, испуганно крестясь. На свёрнутой пуховой перине с золочёными кистями возлежал теперь маленький спящий чертёнок с крохотными рожками и едва сформированными, как у новорождённого телёнка, копытцами. Но вот глазки его распахнулись, сверкнув в сторону Егора яркими красными огоньками, и он со всей дури заорал: «Держи его! Держи его, а то уйдет!»
Стол, яства с которого превратились в навозные кучи да гнилые объедки, изъеденные копошащимися в них червями, был перевёрнут наземь резко выпрыгнувшими из-за него гостями, которые тот час же пустились вдогонку за убегавшим из проклятой хаты Егором.
Дорога, казавшаяся такой короткой ещё утром, теперь сделалась почти бесконечной; вот уже солнце уверенно катилось к закату, хотя случайный визит к дому нечистого занял, по ощущениям, не более получаса. Позади слышался непрекращающийся адский хохот и топот копыт; иногда то по левую, то по правую сторону от Егора прискакивал несущийся галопом рогатый младенчик, и в шутку пытался вцепиться тому в ногу или ухватиться за полы тулупа, чем вызывал у несущихся следом новые взрывы нечеловечьего смеха. Какое-то время спустя всё стихло почти также неожиданно, как и началось. Бегущий мальчишка боялся оглядываться, дабы не столкнуться с очередной бесовой уловкой, которая в очередной раз насмешила бы нечисть, однако позади него оставались лишь снежные скрипы из-под его собственных вязнущих в высоких сугробах ног.
Перед самой калиткою родного дома он всё же не стерпел и оглянулся назад, вновь перекрестившись. Позади него была лишь синеющая в подступающем вечере улица, да ведущие издали отпечатки, в которых он узнал свои следы, свои да и только. Немного успокоившись и отдышавшись, Егор сплюнул себе под ноги и уверенно вошёл во двор.
Глава седьмая. Встречи и прощания.
Тем временем Оксана оббежала весь дом в поисках сына, не преминув заглянуть в подпол и на чердак. Она плакала и звала его, залазила в сундуки и под лавки, переворачивая всё вверх дном. Солнце было ещё высоко, и до вечера оставалось по меньшей мере несколько часов на поиски.
– Мама! – внезапно послышалось за дверью. – Мама, пусти меня, мне холодно.
Спустя минуту голос, похожий на Егорушкин, вновь позвал мать, и Оксана, в чём была, стремглав выбежала во двор.
* * *
Ослепительная белизна ударила женщине по глазам. Сначала Оксане даже почудилось, что она ослепла, настолько ярким сделалось свечение, охватившее её с ног до головы. Со временем взор её начал различать кое-какие очертания белого мира, будто бы доверху заваленного снегом и залитого солнечными лучами. В их свете всё ярче прорисовывались приближающиеся тёмные фигурки – такие привычные, такие знакомые.
Они подступали со всех сторон – Берениха, Юрашек, Устинья, покойные родители Оксаны и её дорогой Павлуша, несколько соседских детей да парочка знакомых прихожан, что всякий раз здоровались с нею во храме, когда видели её, пришедшую на еженедельную воскресную службу. Самыми последними прискакали, стоя на четвереньках, маленькие чертенята, что весело запрыгали вокруг присутствующих, сцепившись крохотными копытцами, и затянув друг с другом радостный хоровод.