Дверь медленно открывалась, протяжно скрипя несмазанными петлями под аккомпанемент песен с непонятными, чужеземными словами, и в коридорную темноту вползал тёплый жёлтый свет, так похожий на тот, который когда-то горел в маменькиной горнице.
Запах стал совсем явственным, отчётливым, и Егор решительно вошёл внутрь, оставив позади себя плачущую незнакомку.
Пред глазами его возникла странная картина. В середине комнаты, развратно раскинув обнажённые части тела на мягких постелях, и выставив на всеобщее обозрение свой срамной уд, лежал мужчина неопределённого возраста, едва прикрытый кончиком тонкой простынки. Подле него, глядя взглядом затравленного волчонка, сидела ещё одна девочка, на вид годами двумя младше самого Егора, такая же нагая, как находящийся с ней рядом человек. На шее её красовался, сверкая металлическими звеньями, ошейник, цепь от которого была зажата в руке лежащего мужчины.
Егор, уже хорошо приноровившийся к охоте, прыгнул вперёд, на лету расправляя две когтистые пятерни, будто сокол, пикирующий на добычу. Слабая плоть поддалась без сопротивления, острия клыков вошли в горло с быстротой горячего ножа, опускающегося в крынку с тёплым сливочным маслом. Человек попытался закричать, но крик его захлебнулся в собственной крови, окончательно потонув в булькающих гортанных звуках, так и не успевших сложиться во внятное «Помогите!».
Эта жидкость была ещё вкуснее. Присосавшийся к ране Егор ощутил терпкий, вяжущий железный привкус с нотками хмельной горечи. Эта кровь пьянила его особенно, наполняя теплом, которое он так беззаветно, так трепетно полюбил, однажды переохладившись на Святочных гуляниях. Жар разливался по телу, и память билась в грудь, как позабытое давно сердцебиение, как ровное, ритмичное уханье где-то внутри, которое сотрясает тебя всего, только что зашедшего с мороза в натопленную избу, уставшего, заморенного, но счастливого.
С минуту Егор стоял, закрыв глаза, сытый и переполненный всем – жаром, горечью, памятью. Во рту его застыл солоноватый привкус, губы сами сложились в улыбку, перепачканную драгоценным зельем, действие которого так не хотелось терять. Когда же он наконец открыл глаза, то увидел перед собой Её.
Она сидела на большом дубовом пне, вся укутанная в присыпавший её снег, словно в белый погребальный саван, нисходящий до самых пят; от иссохшего конского черепа, заменявшего ей давно усечённую главу, исходил горячий пар, выдыхаемый через провалы ноздрей, а глазницы, пустые и мёртвые, вдруг загорелись мерцающим красным огоньком.
– Моровýшечка… – Только и выдохнул Егор, упав на колени в сугроб. – Матушка-Морóвушка…
Она поднялась с пня, будто с трона, и пошла по трескучему снегу, ступая босыми ногами по холодной заметённой земле, на которой не оставляла никаких следов. Ветви деревьев в вышине зашумели, неиствуя на поднявшемся ветру, белые хлопья срывались с неба и залепляли давно побелевшие глаза, наконец-то переставшие слезиться на морозе.
Костлявая рука коснулась холодного Егоркиного лба, а потом взъерошила волосы на макушке – совсем так, как когда-то делала его мать. Погладив мальчика по голове, она одобрительно кивнула, а потом пошла прочь, скрываясь в чащобе леса, охваченной метелью.
Егор закрыл уставшие веки. Где-то там, на задворках сознания, слышался нарастающий неровный гул, в котором всё явственнее были различимы девичьи крики. Визг разорвал окружающую тишину, и он резко распахнул глаза.
Перед ним, навсегда застыв в неестественно вывернутой позе, лежал нагой человек с разорванным горлом, весь залитый кровью. Позади всё ещё слышались истошные, срывающиеся голоса. Егор обернулся, и увидел забившихся в угол детей, таких же обнажённых, как покойник на постели, которые при виде окровавленной клыкастой пасти заголосили ещё сильнее. Посреди комнаты, стоя на трёх железных ногах, находилась направленная в сторону кровати странная штука с маленьким круглым окошком посередине. Крошечный красный огонёк чуть выше этого окошка, – совсем такой же, как вспыхнувшие глаза Моровицы, – вызывающе мигал прерывистым светом.
Егор подошёл к диковинной вещи и, опрокинув её одним ударом ноги, отломил одну из трёх ножек. Странная штука с окошком разлетелась на куски, засыпав пол осколками стекла. Красный огонёк перестал мигать.
Прицелив острый конец триноги к груди новопреставленного, Егор со всей силы вогнал его внутрь точным и сильным ударом. Внутри что-то заклокотало, зачадило, и вышло тёмным дымком из разверстой раны. Выйдя в коридор, он проделал то же самое с краснолицым, который уже начал к тому времени приходить в себя, удивлённо моргая белёсыми глазами. Во второй раз ножка вошла внутрь ещё легче, смачно чавкнув на прощание пузырящейся булькающей жижей.