– Да, Марихат! – тяжело выговорил Ардор. – Я боюсь быть брошенным. Меня оставила моя жена, меня отвергли собственные родители, от меня отреклись те, кого когда-то я называл друзьями и первыми открыли на меня охоту. Знаешь, что сказал мне однажды мой родной брат? Он сказал однажды – мне тяжело быть рядом с тобой. Мы были с ним с детства рядом, всегда. Ругались иногда из-за ерунды, сражались против общих врагов, спасали друг друга. А потом, однажды, он просто встал и – ушёл!
– При чём тут твой брат? К нашей истории он ни плечом, ни боком.
– При том, что с тех пор, как он ушёл, прошли века. Века одиночества. Я так устал быть один. Эти триста лет… нельзя сказать, что они были беспрерывным кошмаром. Иногда… иногда, чтобы избежать одиночества, я позволял себе привязываться к смертным. Восхищался, сочувствовал, даже помогал иногда. Но потом это происходило снова, и снова, и снова. Они уходили, Марихат. Потому что уставали от чувств, что я вызывал, опустошая их души. Или потому, что умирали. Или потому, что старели. Но всегда – уходили. Пару раз я делился с ними бессмертием, но в результате… – Ардор вдруг засмеялся, хотя смех его звучал, как рыдание. Горьким он был. – В результате всё заканчивалось ещё хуже. Мы уставали друг от друга и – они тоже уходили.
Горький смех оборвался. Ардор положил руку на затылок Марихат, перебирая её тёплые, шёлковые пряди:
– Когда я сказал, что боюсь потерять тебя, я не врал. Страх потери заставляет меня укорачивать поводок и держать его крепче. Я готов сделать ради тебя что угодно, но я не могу тебя отпустить. Не надо ненавидеть меня за мою слабость, наказание моё, – с нежностью проговорил Ардор.
Прикрыв глаза, Марихат позволила пальцам инкуба скользить по своему лицу. Он перехватил её взгляд, словно испрашивая разрешение. Марихат запрокинула голову, закрыв глаза. Она вздрогнула, когда в шею впились клыки. Мгновенная боль тут же сменилась блаженством.
Она так устала бороться. С ним, с собой. И всё с тем же одиночеством. Правда, в отличие от Ардора, она сама его выбрала. Может быть, в этом всё дело – в выборе? Ардору его не оставляли? Его проклятие сводило с ума людей и нелюдей. Может быть и на неё это начало действовать? И она потихоньку сходит с ума? Она не верит его словам, но ей уже так хочется верить! Хочется остаться рядом с ним, позволить себе быть беспечной и беззаботной.
Верить нельзя. Никаким обещаниям. Никаким убедительным словам. Нужно сохранять независимость, нужно язвить и отталкивать, добросовестно пренебрегать. И не забывать, что рано или поздно, при первом же удобном случае, уйти всё равно придётся.
Укус стал её наркотиком, позволяющим всё забыть, забыть о гордости, о своих печалях, страхах и долге перед отцом и дочерью. И пока он целовал её глаза и губы, сжимая в объятиях, пока они оба растворялись в страсти, она примирялась с чем-то важным в кольце его рук. Пока он пил её кровь и владел её телом, казалось, они превращались в одного человека, и одиночество, и терзающая душу боль отступали.
Она неистово целовала его губы, словно пробуя на вкус собственную кровь. Ласкала пальцами длинные чёрные волосы.
– Когда-нибудь я возненавижу тебя, – шептала она неистово, пока он так же неистово вбивался в её тело, будто брал крепость.
– Твой способ признаваться в любви убедительней всех прочих, – язвительно рычал он в ответ.
– Я ненавижу зависимость. Я буду стремиться освободиться любой ценой.
– А если это не зависимость? Если это любовь?
Но нет. В это Марихат не верила. Она любила когда-то, любила по-настоящему, и… нет, то что она чувствовала к Ардору, не было любовью. Да, каждый раз их соитие, их близость была как откровение, дарило ощущение абсолютного, пьянящего наслаждения. Но наслаждение это не затрагивало душу и сердце. Каждый раз Марихат словно подчинялась чужому зову и чужой воле. И она действительно уже подсела на эти ощущения. И боялась саму себя.
Любовь – это нежность и бережливость, а алчное жестокое вожделение любовью называть глупо.
И ещё – чтобы не говорил инкуб, Марихат ему не верила. Не могла поверить. Как бы не выглядело всё это со стороны, она-то знала, что, если позволит этой слабости взять над собой вверх, может оказаться в положении того, кто протягивает руки к небесам, с тоской глядя на недоступную звезду. Такова природа инкубов – они не могут быть верными, не могут быть нежными. Они – демоны похоти, а всё остальное лишь обёртка. А демонам свойственны такие черты характера, как жестокость и расчётливость, хладнокровие и высокомерие, кровожадность и мстительность.
Марихат читала зависть и осуждение в глазах человеческих девушек. Ещё бы! Ведь звезда сама слетала к ней на ладони. Но именно потому, что человеком она была лишь на половину, то и отлично понимала, что ни жалость, ни нежность, не понимание, ни доверие – ничто не способно изменить демоническую природу. Зверь остаётся зверем. Его и винить-то в этом нельзя.