В антракте Долганов познакомил Наташу с майором Кононовым. Он был очень доволен этой встречей, знаменательной после предложения командующего разработать набеговую операцию. Кононов был командиром полка разведывательной авиации, и именно с ним следовало прежде всего установить контакт.
Кононов предложил Наташе пройти в танцевальный зал, и Николай Ильич, не умевший танцевать, сказал:
— Конечно, Наташа, покружись. Но с тобой, Виктор, мы еще сегодня должны кое-что запланировать, прежде чем я к тебе выберусь.
Наташа хотела было отказаться, но почувствовала на своем локте крепкую руку майора и невольно шагнула к двери.
Давно не испытанное наслаждение захватило Наташу. Она дала вести себя, не заботясь о том, что нужно делать. Кононов крепко обнял ее, может быть, немного крепче, чем следовало. Он уверенно выходил из затруднений, в которые ставили его соседние пары, стеснившиеся в маленьком зале. Наташа танцевала, подчиняясь ловкой руке, опустив глаза, и видела две полоски цветных ленточек и над ними Золотую Звезду на груди Кононова. Ей было безразлично, что майор продолжает пристально изучать ее лицо, и она плохо слушала то, что он торопливо говорил. Сейчас ей было все равно, с кем танцевать, лишь бы чувствовать такую уверенную руку, лишь бы продолжалось это скольжение в каком-то полном веселом самозабвении.
А Кононов, угадывая, что скоро окончится танец, возбужденно говорил. Он благодарил судьбу за этот вечер и за этот танец. Наташа будет в его памяти. Она не может остаться чужой ему, не должна. Он закончил совсем бессвязно, нелепо, что томительно ждал ее.
Что-то в тоне майора мешало Наташе назвать его признание пошлостью. Она не могла сердиться и не могла высмеять его, потому что Кононов был искренне взволнован.
— Почему вы отмалчиваетесь? — резко спросил майор, когда они возвращались в ложу.
— Мне не следовало вас слушать, но как остановить, я тоже не знала, — быстро сказала Наташа. — Я убеждена, что вы оскорбляете меня несознательно. От душевного голода, должно быть.
Она шепнула эти слова, уже входя в ложу, и Кононов не успел ответить. Им завладел Долганов, стоявший с Петрушенко в дверях.
— Давай обсудим, Виктор, — сказал Николай Ильич, тесня летчика обратно в коридор и протягивая ему портсигар.
Стараясь не выдать своей смятенности, Кононов закурил. Так вот оно что! Дошел до такого состояния, что женщина его жалеет. Женщина, которой он признался в том, что она ему нравится… Пожалуй, больше, чем нравится… Его решительное, обгоревшее на ветрах лицо омрачилось.
Папироса сломалась, он швырнул ее в урну и вытащил свой портсигар. До него дошел голос Долганова:
— Поэтому нам важно застигнуть противника на рассвете.
И хотя из всех объяснений Кононов больше ничего не слыхал, он кивнул головой:
— Понимаю: переход должен быть в темное время.
— Виктор Иванович — разведчик. Вы знакомы, Федор Силыч? — спохватился Долганов.
Петрушенко стоял, как на палубе, широко расставив ноги, и выжидательными глазами изучал летчика.
— Наслушан. Это вы, майор, летали позавчера над немецкими рейдерами?
Летчик все еще не справился со своим волнением, но разговор постепенно возвращал его к действительности.
— Я и вас тоже искал, — неохотно буркнул он.
— Мы скрывались от самолетов трижды, может быть, и от вашего, — усмехаясь, сказал Федор Силыч. — И уходить под воду было досадно, потому что на ходу исправляли повреждения рулей. Но тут уж некогда разглядывать, чьи самолеты. Лишь бы не залепили бомбу.
— Торпеда — хорошее оружие, — неожиданно сказал Кононов и повернулся к Долганову. — Я не буду для тебя разведывать, Николай. Я перехожу в минно-торпедный полк.
В зале выключили свет, и Николай Ильич, оглянувшись назад, с досадой сказал:
— Зачем же ты раньше не сказал, Виктор? Или ты сейчас решил?
— Совершенно верно. Сейчас. Вот сейчас захотелось новой славы. Нет, не пойду в зал. Попрощаюсь с вами здесь.
Торопливо, на ходу, застегивая реглан, Кононов сбежал по лестнице и распахнул дверь на улицу. Мокрый снег падал хлопьями. Вся котловина со зданиями поселка исчезла в белой мутной завесе. Странно звучала в этой пустыне музыка.
Майор поднял воротник реглана и направился к пристани. Звуки следовали за ним от репродуктора к репродуктору, то ослабевая, то вновь победно нарастая. И Кононов вспомнил далекое время, когда он даже не понимал, что человек может тосковать.