Недаром немцы бросили на мурманское направление свои лучшие горные дивизии. Бросили, рассчитывая на молниеносный захват, а пришлось закопаться в скалах вдоль Западной Лицы. Отстояли Мурманск, базы флота, Рыбачий полуостров. Скоро можно будет перейти от обороны к нападению. И его, Долганова, набеговая операция, может статься, начнет новый этап войны за Петсамо, за освобождение Северной Норвегии…
Наташа шла от площадки измерительных приборов к дому, нагруженная журналами метеозаписей. Она с крыльца заметила приближающегося офицера и по особенной, быстрой походке и вскинутой голове узнала Николая Ильича. Лицо ее светилось, когда, положив на ступеньки свое имущество, она бежала навстречу.
— Вот хорошо, Коленька. Я словно знала…
— Хорошо, очень хорошо, — повторял и он, целуя ее глаза и руки.
— Ты о чем?
— О жизни и о нас. О чем же?
— Нет, хорошо, что пришел.
— И это хорошо. Ты отдыхать собиралась?
— Что ты! Обрабатывать материал надо. Но недолго.
— Никаких перемен в погоде?
— Никаких.
— Значит, олень не подвел? — с легкой насмешкой спросил Николай Ильич.
В прошлую встречу Наташа важно сказала, что лето будет жаркое, так как олени «шибко линяют», и его умилила быстро приобретенная ею вера в лопарские приметы.
Наташа ответила в том же тоне:
— Как видишь, не подвел. Становится жарко, и на всех участках штиль. Можешь спокойно отправляться в дальний поход.
— Вот как? Ты меня выпроваживаешь?
— А какая разница? За десять миль находясь, ты тоже не появляешься, — мягко упрекнула Наташа, вводя его в комнату. — Садись здесь в кресло и можешь разговаривать — это мне не помешает.
— Не наврешь?
— Сегодня нет.
— В работе тоже хорошо, Наташа?
Не поднимая головы от записей, Наташа протянула:
— Как тебе сказать. Начальник мой, Чика, немножко надоел, философствует скучно. А сказать ему об этом — жестоко. Но, кажется, скажу.
— Ну, бог с ним. Лишь бы погодой занимался дельно. Не было бы другой печали!
— Если б больше не было! — опять протянула Наташа.
— А что? — встревожился Николай Ильич.
— Особого ничего. Пока я пишу, ты рассказывай о себе.
— У меня самое трудное время. Конвоев новых нет. Обламываю бездельников. Помнишь, на корабле был у меня Неделяев?
— Помню.
— Вот и все. Нет, ты о себе продолжай. Ты что-то не договариваешь?
— Я скажу, Коля, скажу! — Наташа захлопнула толстый журнал. — Если хочешь, можем пойти домой. Следующие наблюдения делает Чика. Ладно? Только сторожиху разбужу, чтобы заперла.
Наташа вышла из комнаты, а он вытащил трубку, табакерку с табаком, давешний конверт, найденный на полу у двери. Как всегда, когда мысли были в разброде, он не курил, а лишь жевал мундштук. Что случилось? Больна она, что ли?
— Идем!
— Прости, я твое письмо захватил, а отдать забыл.
— Письмо?
Она очень бегло взглянула на конверт, но не взяла и пошла вперед.
— Об этих письмах я с тобой и хотела говорить. Ты прочитай. Не стесняйся, прочитай. Мне совет нужен, настоящий, серьезный.
Николай Ильич растерянно разорвал конверт и вытащил мелко исписанный листок. Вверху обращения не было. Письмо начиналось с фразы: «Вы продолжаете мне не отвечать», а внизу стояла четкая подпись: «Кононов».
Николай Ильич покосился на Наташу. В ее лице выразились страдание и недоумение.
— Читай, — нетерпеливо попросила она.
Судя по письму, после каждого своего боевого вылета Кононов посылал Наташе своеобразный рапорт. Он сообщая, что уничтожил сторожевой корабль и транспорт немецких войск. «Этой победой опять обязан вам…» «Пока знаю, что вы не думаете обо мне плохо, я бросаю машину в атаку, не сомневаясь в успехе. Завесу было трудно проскочить, но я обманул расчеты немцев, пройдя за линией огня и сделав резкий разворот. Штурман потом спрашивал, что я шептал. Сказал, что ему это показалось. О том, что люблю и иду в бой с вашим именем, никто не узнает, пока не позволите. Никому не открою, что ваш образ стоит между мной и трассами немецких снарядов…»
— Он очень просит разрешения встретиться с тобой, — осторожно сказал Николай Ильич, все-таки возвращая письмо.
Наташа опять не взяла его и поспешно сказала:
— Да, да. Одно и то же в каждом послании. Мне делается страшно. Он болен этой выдуманной любовью. Переложил на меня ответственность за свою жизнь. Я боюсь ответить ему резко…
— Ты говорила с ним?
— Когда же? Помнишь, ты познакомил нас в театре? Он объявил мне о своем чувстве, как только мы начали танцевать. Я сказала, что это оскорбительно.