Доклад заместителя командира можно было бы назвать хорошим, потому что в нем о значении бдительности было сказано все, что следует говорить. Но докладчик не указал, что следует делать сейчас на корабле, чтобы за словами о бдительности пошли дела. Чувствовалось, что заместитель поверхностно знает корабль и специальные службы. Не может примерами иллюстрировать общие положения. Собрание заскучало.
Николай Ильич пожалел, что сел далеко от руководителей собрания. Доклад явно не давал материала для обсуждения. Как только докладчик закончит, все будут ждать предложений и объявления, что собрание закончено. И верно, едва докладчик уселся, а Бекренев предложил записываться для участия в прениях, раздалось несколько голосов:
— Все ясно…
— Прочитать постановление надо.
— Есть проект решения? — спросил Бекренев и вдруг спохватился. — Однако ж обсудить надо, товарищи, мы по конкретному случаю собрались.
Николай Ильич видел, что началось движение между старшинами, заступающими на следующую вахту, и одним из первых стал протискиваться к выходу Ковалев, у которого на форменке ярко выделялся недавно полученный орден Красного Знамени.
— И все, Ковалев? — с упреком остановил его Николай Ильич.
Ковалев угрюмо ответил:
— Здесь не о том, товарищ капитан второго ранга, толкуют…
— Именно не о том, а вы скажите, о чем надо, — перебил Долганов и громко обратился к Бекреневу: — Алексей Иванович, дай слово Ковалеву.
— Ковалев хочет? — подхватил Бекренев. — Пожалуйста, Ковалев.
Командир орудия не спеша приблизился к столу.
— О том, что у нас случилось, здесь капитан-лейтенант объяснил. Что же тут еще сказать? Конечно, у нас много людей. И каждый старшина может сказать: это не из моего отделения. А ежели из моего? А ну-ка, много у нас таких командиров отделений, что за каждого бойца, как за себя, поручатся? В прошлом году один торпедный катер с боевого задания не вернулся. Слыхали? Перед выходом несчастье у них случилось: катер в готовности, и ему обязательно надо идти, а командир больной. Его, значит, подменили другим лейтенантом. Ну, не в этом дело. Оба, сказать правду, друг другу в смелости не уступали. Оба рискованные, дерзкие и дело свое знали — в этом разницы не было. Я об этом говорю потому, что судьба вышла страшная — командиру без своего экипажа остаться в живых. Он три дня не в себе был, все поджидал дружков. На скалу поднимется и на море смотрит. «Это ничего, — говорит, — они проскочат. Это ж орлята, а Митяй орел!» Митяем он своего сменщика называл. Но вот все-таки стало ясно, что не придут. И тогда, товарищи, лейтенант обстоятельно доложил, как могли себя вести и его друг Митяй, и боцман, и радист, и моторист. Он их поведению дал полное объяснение на основании близкой с ними жизни и заключил: ни в коем разе никто из них перед врагом флага не спустил. Если без рук и ног остались, то зубами, понимаете, зубами они подрывной патрон открыли бы… «Можете, — сказал лейтенант, — помянуть всех погибших героями». И все это было не голословно, товарищи, а весьма убедительно… Раз сам командующий поверил, значит, убедительно… Так я рассказал, товарищ старший лейтенант Игнатов?
— Так, — глухо сказал Игнатов, и многие поняли, что Ковалев рассказал о нем и что у веселого помощника было свое горе.
— А теперь я о себе скажу, — перевел дух Ковалев. — В последний раз, когда я командовал стрельбой по самолетам, показалось мне, что подносчик снарядов дрожит. Обязан я был в этом разобраться? Обязан. Но как все обошлось благополучно, я на это подозрение махнул рукой, и человека не проверил. До сих пор не знаю, как в самом деле он поведет себя в бою. А ему, может, раненному, ползком придется снаряды на орудие подавать! Вчера, значит, спохватился, иду к старшине Балыкину, у которого мой подносчик служит. А хотите знать наш разговор? «Ну, как он?» — спрашиваю я. — «А так», — отвечает Балыкин. — «Как так?» — «Да как все». И из «как таков» мы с Балыкиным не вышли.
— Я тебе сказал, что он партизан! — сердито крикнул из угла Балыкин, стараясь перекрыть побежавший по кают-компании смех.
Ковалев резко повернулся к смеющимся.
— Не смешно, товарищи. Может, он и был в партизанах, но проверять людей в деле надо. Этот Бушуев меня просил письмо отправить с ответом до востребования, и, когда я ему сказал, что лишнее это, не легко с корабля вырваться на почту, — удивился: «Я ж хорошо служу». Высокое мнение имеет о себе. А вообще — гладкий какой-то или, лучше сказать, скользкий…