— Что понимаете в этом случае под партийностью? — быстро спросил «старик».
Долганов удивился вопросу. Он привык считать партийность принципом и мерилом своего поведения, всех своих поступков, мыслей и чувств. Но не формулировал для себя, каким содержанием следует наполнить это слово; чтобы объяснить свою мысль, ему надо было время.
— Большое слово, его кстати надо применять, — недовольно напомнил член Военного совета, но в его глазах Долганов прочитал и искренний интерес и поощрение.
Да, он знает, что речь идет не о правильности суждений по политическим вопросам и даже не о прямом выполнении командирских обязанностей по уставу, который, конечно, имеет партийную основу. Но полагает — к партийности относится все, что составляет нашу жизнь, жизнь коммунистов. Как мы любим, как ценим наших товарищей, сослуживцев, подчиненных, как отдыхаем. Да, даже как отдыхаем. Потому, что нельзя проложить черту — вот в этих вопросах твое коммунистическое мировоззрение должно сказаться, а тут ты можешь делать что хочешь.
— Ну, а учить-то как?
— Это самое трудное, — согласился Николай Ильич. — И для этого надо, чтобы учителя не только понимали, что есть партийность, но и руководствовались ею сами, чтобы она была их плотью и кровью, чтобы поправляли таких, как Неделяев, не имея сторонних и непартийных соображений.
— Тут я с командующим уже поправил ваше начальство. Вам больше в работе мешать не будут. Неделяева еще сам пожучу. От одного хочу вас предупредить, Долганов… Чтобы ты, — «ты» прозвучало отечески наставительно, — не идеализировал свою требовательность. Готовыми для коммунизма людей не получаем, да и сами не всегда по-коммунистически поступаем… Можешь ошибиться.
— Могу, — сказал Долганов, но тут же уверенно добавил: — Однако не побоюсь ошибку исправить.
— Ой ли? — со стариковским сомнением улыбнулся собеседник. — Во всяком случае желаю успеха. — Он поднялся в знак того, что беседа закончена. — Но смотри, в другой раз покажутся наши программы политзанятий неподходящими, обращайся в Политуправление, ко мне. Не подменяй политработников. Ясно?
Николай Ильич еще в середине ночи зашел в штаб соединения за документами на поход, и тут его порадовал начальник штаба. Этому ничего не надо было объяснять. Он хорошо знал Ручьева и сам был в шкуре Долганова до нового назначения. Склонив над столом дубленное морскими ветрами лицо, сверля Николая Ильича хитрыми глазками из-под набухших век, он спросил:
— Сцепился с самим? Долетело, не глухой. Да, тебе — в бенефисный день, а я в страде денно и нощно…
— И чего ему надо?
— Ревнует. Он зашелся, что корреспондент «Красного Флота» на тебя ссылается. Ведь корреспондент у него был… Соперника видит.
— Так вас ему бояться больше.
— Меня? На старую клячу ставку не делают, — рассмеялся начштаба.
Прощаясь, попросил Долганова поутру, по пути в базу, зайти на пирс по соседству.
— Там некий майор ВВС будет дожидаться. Я уж пообещал к девяти, зная, что ты пойдешь. Специально катер гонять неохота.
И сейчас, вбежав на катер, Николай Ильич поторопил старшину идти за пассажиром. Никак не думал он, что пассажир-летчик омрачит прекрасно начавшийся день.
Никак не думал, что начштаба под неким майором может разуметь всем известного Героя Советского Союза.
Николай Ильич в последний месяц не думал о Кононове. После его вспышки и поспешных извинений Наташа больше не жаловалась. Она была заботлива, хотя и поглощена своей работой. Казалось, увлечена радостями полярного лета — прогулками по ягоды, рыбной ловлей — и встречается только с Клавдией Андреевной и Сенцовым. Николай Ильич решил, что предсказал верно: не получая ответов, Кононов, видимо, перестал беспокоить Наташу вздорными письмами. Правда, Николай Ильич не спрашивал Наташу, боясь быть заподозренным в ревности. Но был убежден, что Наташа сама рассказала бы о новых письмах. Он считал, что десятилетний опыт воспитания людей сделал его недурным психологом и в Наташе ему все ясно.
Итак, майор не занимал мыслей Николая Ильича, и он не думал, что встретиться с Кононовым будет неприятно и стеснительно. Неприятной же встреча оказалась прежде всего потому, что Николай Ильич питал отвращение ко лжи, а перед Кононовым должен был скрывать свою осведомленность. Приучив себя к сдержанному выражению чувств, к внутреннему равновесию, Николай Ильич, кроме того, восставал против неуправляемых страстей. Что Кононов полюбил Наташу, это было его право, но, преследуя ее своей любовью и не подавляя своего чувства, он проявлял распущенность. Он делал что-то недостойное мужчины и попадал в глазах Долганова в общий ряд безответственных людей, вместе со спотыкающимся Неделяевым и завистливым Ручьевым.