— Здорово, Николай. Час целый жду. Вы не торопитесь, товарищи морячки! — развязно заговорил еще на трапе Кононов.
— Здравствуй, — сказал Долганов, пожимая горячую твердую руку летчика и соображая, что Кононов успел приготовиться к встрече.
— Начальник штаба не назвал тебя. Велел быть к девяти, захватить майора.
— Да ладно, я не спешу. На два дня в отпуск!
Кононов бросил реглан под голову и лег на скамью.
— Отдыхаю после крейсерства на новой машине. Доложу тебе, умнее нельзя быть в атаках — разворотлива, легка. Погробил я на ней фрицев!
Всегда скупой на описание своих боевых вылетов, летчик сейчас торопливо рассказывал и хвастал, словно отгораживаясь от тем, в которых могла быть названа Наташа. Николай Ильич принял эту позицию и помог Кононову вопросами. Сначала делал это с вежливым равнодушием, но потом взыграл профессиональный интерес, и он стал добиваться рассказа, уточняющего тактику германских конвойных кораблей. Стремятся ли немецкие моряки получить широкое маневренное пространство перед охраняемыми транспортами? Какова методика их артиллерийской обороны, когда торпедоносцам удается снизиться для выхода в атаку?
— А ты слетай со мной и увидишь эволюции, — вдруг оборвал свои объяснения Кононов. — Ну, вьемся, вьемся, ищем щель в обороне. Ставка — жизнь, тактика — избежать смерти, и все тут, — с досадой бросил он и увял, заложив руки под голову. И тогда отчетливо выступили запавшие, лихорадочно блестевшие глаза, обтянутый сухой кожей нос с горбинкой, побелевшие губы. — В самом деле, попросись, я возьму.
— Спасибо, у меня головокружение от высоты, — отшутился Николай Ильич. Но убеждение в том, что Кононов распустился, укрепилось и вызвало раздражение. — Надеюсь, эту ерунду о жизни и смерти ты не преподаешь своим офицерам?
— Ясно. Твержу о горках, штопорах, планировании, — усмехнулся Кононов.
«Пожалуй, Наташа права. Ему нельзя летать», — решил Николай Ильич.
— Контрпредложение, Виктор: перебирайся на корабль отдыхать. Прогуляешься, авось удастся тебе показать, как мы фашистских летчиков расстреливаем. В прошлом году я от шести торпед отвернул и одну машину сбил.
Кононов поднял руки, точно защищаясь:
— Чтобы я пошел по доброй воле на миноносец? Господь с тобой! А качка? А подводные лодки? Мины, бомбы! Уволь. Ни одной минуты спокойного сна!
Он так естественно выразил свой мнимый страх перед морской службой, что обоим на мгновение стало смешно и легко.
— Не смейся. Вот я действительно боюсь высоты, а ты все врешь, Виктор. Правда, пора тебе отдохнуть — нехорошо выглядишь.
Кононов опять помрачнел и встретился тоскующими глазами с добрым взглядом Долганова. Он хотел отвести свой взор и не мог. Ему стало стыдно, и стыд вызвал кривую улыбку.
— Кажется, меня надо подвинтить, — пробормотал он. — Поеду в Москву — и женюсь. Ей-богу, женюсь. Ты счастлив, что женат, Николай?
Он спросил неожиданно для себя и испугался, что сейчас Николай все, все поймет.
Николай Ильич утвердительно кивнул головой.
Мотор катера, подходившего к пристани, заглох, и в томительной тишине Кононов повторил:
— Разумеется, счастлив.
Не прощаясь, волоча за собой по трапу реглан, летчик пошел наверх. Он одевался на палубе и путал петли. От Николая Ильича упорно отворачивался. Лишь на причале козырнул и спросил, уходя в противоположную сторону:
— Встретимся в клубе?
— Нет. Буду в море, — ответил Николай Ильич и подосадовал на свою откровенность: весь следующий день Кононов будет в городе и, может быть, захочет навязать Наташе встречу.
Шагая домой, он приходил к выводу, что должен нарушить молчаливый уговор с Наташей и предупредить ее о появлении Виктора…
Николай Ильич обманывался. Он замечал только одну сторону жизни Наташи.
Живой интерес Наташи к раскрытию тайн «кухни погоды», ее ровная нежность, исчезновение как будто скорбных морщинок в углах губ и беспокойства в глазах, — все внушило Николаю Ильичу уверенность, что жизнь Наташи идет правильно, и она нуждается в его помощи меньше, чем люди на кораблях. А на самом деле Наташа жила напряженно. Письма Кононова приходили с точностью оперативных сводок и нагоняли новые страхи. Но Наташа теперь понимала, что может рассчитывать только на свои душевные силы. Она не упрекала Николая. У него были свои большие мужские заботы, и в своей мужской цельности он не мог быть ее опорой.