Наташа слушала его, сложив руки на своей вышивке, и удивленные глаза ее глядели в окно.
— Вы знаете, кто нам разъяснил Николая? Командующий. Он как-то сказал, что наша советская черта — неуемная любовь к жизни. Сказал: «Посмотрите на Долганова, на его творческую работу». Конечно, тут еще талант. Николай после войны без всякой ломки будет продолжать свою работу. А ведь есть офицеры, которые говорят, что после войны служить на флоте скучно будет, и думают о других занятиях.
Для Наташи эти слова Сенцова были особенно важны: она впервые серьезно задумалась о том, как страдал Николай Ильич в ужасный год, когда она для него умерла, хуже чем умерла. Вдруг вспомнила: три года назад, узнав о ее беременности, Николай пошел с ней в детский универмаг и стал покупать все, что попадалось на глаза: костюмчики, распашонки, плюшевых собак, погремушки. Он так хотел быть отцом, но о своем горе молчит.
Конечно, и ему бывает страшно горько, но он черпает силы в творческой мысли, в сердечной близости с товарищами. Он — настоящий. Его любовь — настоящая. А вся эта неумеренность Кононова — от душевной нищеты, и ее святая обязанность — сказать летчику в лицо правду.
Придя к такому выводу, волнуясь и сомневаясь, Наташа решила объясниться с Кононовым.
Кононов получил ее письмо перед встречей с Долгановым. Прежде всего обрадовался, что Наташа, наконец, ответила; сначала уловил только, что она сомневается в серьезности его чувства. Это было первой победой, и он решил закрепить ее личным свиданием. Но в ожидании катера, дважды перечитав письмо, он открыл истинный смысл Наташиных слов. Вот почему его поведение так удивило Долганова. Наташа требовала, чтобы он был другим, но… что значит быть другим? Он не хотел никому подражать…
Николай Ильич быстро взбежал на крыльцо и с порога крикнул:
— Это я, Наташа!
А она уже узнала его по походке и торопилась навстречу, протягивая руки. И, еще не разбирая быстрых восклицаний между поцелуями, он почувствовал, что какая-то преграда, стеснявшая Наташу много недель, сломана и в этом непередаваемое счастье. Сразу забылись Кононов, неприятности последних дней и все предстоящие заботы. Сдержанность его рухнула, как в памятный день встречи на корабле…
Опустив ресницы, медленным движением прохладных рук Наташа гладила его лоб и щеки, точно хотела в пальцах оставить осязательную память об его чертах.
— Почему ты не делишься со мной, не рассказываешь о страшном — там, в походах?
— А что же страшного у нас? Обыкновенные плавания. Ничто не мешает мне мечтать в море… что ты опять так же встретишь меня.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Ты так редко бываешь дома…
— А разве в мирное время мы чаще были вместе? Пора привыкнуть, жена моряка!
— Я не привыкну и не желаю привыкать. Каждая встреча будет у нас первой.
Раздался настойчивый телефонный звонок.
— Подожди, — шепнула Наташа. — Клавдия Андреевна подойдет.
Они прислушались. Волосы Наташи прикрывали лицо Николая Ильича. Он смотрел сквозь их золотую сетку и улыбался.
— Наташа, вас к телефону, — пропела за стеной Клавдия Андреевна.
Волна волос скользнула по лицу. Перед глазами возник серенький потолок. Хлопнула дверь. Он поднялся, набил трубку, зашагал по комнате, стараясь не слушать, что говорит Наташа. Но грудной глубокий звук ее голоса был отчетлив.
— …Я написала все, что думала. Больше мне сказать нечего… Нет, видеться нам не следует.
«Нет, видеться нам не следует, — повторил он машинально. — Кто же это? Кононов! Значит, Наташа ему писала и скрыла. И сегодня он ехал с ее письмом в кармане…»
Он стиснул спинку стула и услышал шум приливающей к сердцу крови.
Совсем издалека донесся глубокий голос:
— Нет! Тем хуже, если не поняли. Научитесь жить, как ваши товарищи, как Вербицкий, Петрушенко. Да, и как Николай…
Он облегченно вздохнул, кровь уходила от сердца, возвращалась к ритмичному течению.
Наташа вошла со странной жестковатой усмешкой в лице и взглянула на Николая. Что-то она успела уловить в его глазах, тревожное, неуверенное, настороженное. И тогда от глаз и губ ее побежали морщинки, а на ресницах блеснули слезы.
— Коля! Ты мог?.. Ты мог подумать…
Она не договорила и заплакала: то ли оттого, что была обижена подозрительностью мужа, то ли оттого, что сама обидела сейчас, непоправимо обидела чужого ей, но, несомненно, несчастного человека.