Иван стоял на вахте. Проницательные глаза Петрушенко остановились на его хмуром лице.
— Что, Иван Артемьич, не нравится? Терпи, матрос, злее будешь. Не к тетке в гости пришли! Надо все обмозговать как следует.
Федор Силыч и командир проводили у перископа много часов. Следили за ботами и вспомогательными кораблями, шмыгавшими в залив и из залива. Вычертили два фарватера и отыскали входные створы в порт. На карту нанесли прожекторную и артиллерийскую батареи, разгадали по движению кораблей несколько сообщений береговых постов.
Федор Силыч не вмешивался, когда для продолжения разведки требовалось рискованное приближение к постам и дозорам врага. Бывший помощник маневрировал дерзко и смело, в духе своего учителя.
Шел пятый день позиционной жизни. Федор Силыч, занимавший теперь каюту помощника, отдернул портьеру в каюту командира и сел на койку.
— Лежи, лежи, — проговорил он. — Я на минуту… Пожалуй, можно приступать к работе.
— Угу, — сказал командир. — Только предварительно хочу как следует зарядиться. Мало ли что… Миль на двадцать уйти, побегать.
— Обязательно, — Федор Силыч помолчал и зевнул. — Так, значит, решено. Схожу в матросский отсек, если что — покличь.
Он застал в отсеке оживленный спор: можно ли до минной постановки открывать себя торпедной атакой или нельзя?
— Почему ж, Ковалев? — спросил Петрушопко, разобравшись, что решительным противником торпедной атаки является Иван.
— А если под глубинками заклинятся крышки минных труб?
— Вот оно что, — засмеялся Федор Силыч. — Ты — вроде автономной единицы. Теперь электрики скажут: смотрите, как бы нам не разлили электролит. Комендоры предупредят, что боятся за артиллерийский погреб. Как тогда воевать?
Иван покраснел; все, кто поддерживал его, смущенно улыбались.
— Ну, не беспокойся, Иван Артемьич, сегодня в ночь мины ставим и как раз там, где твоей душе приятно.
— А потом? — спросили разом несколько голосов.
— А потом будет хитрое дело. Но его надумал командир корабля, и пускай сам рассказывает…
— Левая! — в последний раз нараспев скомандовал офицер и посмотрел на секундомер.
В чуть слышное цоканье перекладываемых рулей вошел глухой всплеск. Мина стала на место. В минном посту были прохладно и сыро, но Ивану после напряженных рабочих минут казалось, что воздух совсем парной, и он расстегнул ворот бушлата.
— Поглядеть бы, кто ткнется в забор, — пробормотал он почти про себя.
Но Федор Силыч услышал и подхватил:
— Не увидим, так услышим. Еще погуляем, Ковалев.
Лодка медленно и бесшумно удалялась. Командир поднял перископ и довольно крякнул — ни одна из мин не всплыла на поверхность. Шаровые тела мин будут покачиваться на минрепах, словно чудовищные цветы подводной флоры на длинных и прямых стеблях.
— Хотите взглянуть, Федор Силыч? — спросил командир.
— Вы Ковалева пустите. Пусть запомнит это место.
— Идите, Ковалев.
Иван приник к окулярам. Вода, подернутая рябью, сверкала в солнечных блестках. Справа, выше делений на стекле, каменистый берег, крыши домов поселка, взбегающего на гору. Дымится высокая труба. Длинное темное здание, — может быть, казарма, может быть, склад…
Перископ с мягким звуком пошел вниз, и Иван забрался на койку. Он лежал на спине, упираясь в колено воздушной магистрали, закрыв глаза. Воображение приближало пейзаж островка: причал в рыбьей чешуе, с пирамидой бочонков, с рельсами, по которым женщины катят вагонетки. Потускневшие волосы выбились из-под платков. Охранник грозит… Все виделось отчетливо, будто был рядом. Только Машу не мог себе представить.
Маркелов, тихо наигрывая какую-то печальную мелодию, сказал:
— Знаешь, Ковалев, если так сделать… В дождь с туманом. Надели маски, задраились в рубке, пустили воду… потом вышли наверх… осторожно на берег…
— Одного часового задушили, другого заставили вести в лагерь — и так далее, — сердито перебил Иван. — Вздор все это. Спать надо.
Маркелов обиженно вздохнул, дернул струны:
— И вовсе не так… вполне возможное дело…
Ковалев долго еще раздумывал о сестре. Уже пора было вставать, когда он действительно задремал.