Его разбудил Маркелов. В отсек внесли дымящуюся кастрюлю кофе, тарелки с нежно-розовой ветчиной и желтым сибирским маслом.
Иван тщательно помылся и, освеженный водой, ощущая во рту мятный привкус зубной пасты, впервые за прошедшие часы подумал, что свою задачу в походе выполнил без сучка и задоринки. Мины, на приготовление которых ушло столько времени в базе, гладко вышли из труб и теперь притаились, поджидая корабли фашистов.
— Ну-ну, кружку побольше — и за работу, — сказал он с той живостью в голосе, от которой уже сам отвык, и нацепил на вилку ломоть ветчины.
— За успех мы чарочками чокнемся, — возразил старшина мотористов, — а к водочке гуси жарятся, праздник будет отменный. Маркелов, смотри, стихами тост напиши, иначе на клотик отправим чай нить.
Маркелов пренебрежительно ответил:
— Что-нибудь новое придумать трудно, так вспоминаешь анекдоты с бородой!
— Человек неделю в море, можно сказать, просолился, а вы его за молодого считаете, — лукаво заступился Иван.
В ошеломляющем грохоте и скрежете утонул смех. Толчок подбросил лодку и с дифферентом на нос накренил влево. Погас свет. Кружки с кофе покатились по вставшему дыбом столу. Какие-то предметы срывались с креплений и вместе с верхними койками сыпались на матросов. От толчка Ковалев опрокинулся навзничь; кто-то барахтался на нем, давил коленом в живот. В темноте невозможно было разобраться.
— На мине подорвались, — плачущим голосом пролепетал Маркелов.
— Чего раскис?! — рассердился Ковалев, разглядев, что это Маркелов придавил его. — Твое дело электрика — включай аварийный свет. Шляпа!
Он вылез из-под Маркелова и уже мягче объяснил:
— На скалу напоролись, килем по камням проехали.
Через глазок из центрального поста донесся голос вахтенного командира:
— Осмотреться в отсеках.
Маркелов, стыдясь товарищей, поторопился взять прибор и юркнул в люк аккумуляторной ямы. Ковалев стал у двери, ухом приник к глазку. В центральном посту щелкали рубильники, разносились команды. Потом что-то говорил Федор Силыч, и командир приказал:
— Продуть среднюю!
Под килем загрохотали камни, корпус затрясся, нос развернуло влево, но что-то держало корабль. Ковалев услышал новые распоряжения: продувать концевые балластные и приготовиться принять в среднюю цистерну, если лодка стремительно пойдет вверх. Снова за бортом раздались удары сжатого воздуха, снова загрохотали камни… И вдруг корабль легко повис на ровном киле…
Пробоин ни в одном отсеке не было. Отделались неопасной вмятиной по левому борту, да в двух ящиках расплескался электролит.
Убрали осколки плафонов и разбитой посуды, разбросанные вещи. Испытали лодку на разных режимах моторов — рули слушались и винты оборачивались без стука.
Штурманский электрик ввел гирокомпас в меридиан, допил кофе и объявил:
— Желудки, конечно, в убытке остались, зато определенная польза гидрографии.
— Почему? — спросил Ковалев.
— А как же, новую подводную банку на карте отметим. Здесь глубины показаны не меньше ста метров, а мы ткнулись на тридцати.
Вероятно, это происшествие не сохранилось бы в памяти и действительно осталась бы о нем лишь заметка в вахтенном журнале. Но почти сейчас же последовали события одно другого серьезней. Будто лодку тряхнуло на камнях, чтобы отделить многодневное спокойное плавание от часов отчаянной борьбы…
Всего на две — три мили отошел корабль от подводной банки, когда акустик услышал шумы на весте. Довольно быстро в видимости появился конвой. Мертвая гладь моря не позволяла долго держать перископ над водой. Поочередно сменяясь у перископа, Федор Силыч с командиром обменивались отрывистыми замечаниями:
— Танкер вторым идет.
— Угу… Восемь — девять тысяч тонн.
— Транспорт — тоже не плохой кусок. Такие у них ходили на линии Гамбург — Буэнос-Айрес.
— Сюда сворачивают, и не иначе назначены в Киркенес.
— Тральцы впереди. Еще мины нащупают, а?
Об охранении сказано было только для записи в журнал боевых действий: три миноносца, восемь катеров-охотников, два тральщика. В бою подводная лодка не считает врагов. Половина катеров проскочила у самого борта, и торопливые обороты их винтов гулко ударили в подволок. Перископа немцы не заметили.
— Подверни влево десять.
— Нехорошо, еще пяток, — говорил Федор Силыч и снова поднимал перископ. — Вот теперь в самый раз.
Привычно раздался призыв к бою «Торпедная атака». Возбуждение охватило торпедистов и остальных людей в наглухо задраенных отсеках. Слова срывались почти беззвучным шепотом. Ступали на носках, осторожно, чтобы не пропустить сообщений акустика и приказаний командира. Еще раз с оглушительным ревом промчались над головами катера. Бывалые усмехались — шумите, шумите, так лодку не прослушаете.