Он решил для своих инспекторских наблюдений спуститься в «низы» и полез в отвесный шахтный колодец первого котельного.
В этот момент люди занимали боевые посты. Отделение Балыкина быстро поднимало пары в своем котле, и старшина объяснял новичку, еще не бывшему в шторме, как держать пар «на марке», чего бы это ни стоило. Он говорил: «Корабль будет плохо слушаться руля. Для удержания его на курсе придется основательно подрабатывать машинами». Гул от захлебывающихся воздуходувок, чавканье насосов заглушали голос Балыкина, но молодой матрос, видимо, понял старшину.
Сенцов пожелал озабоченному Балыкину успеха и выбрался наверх. По палубе он шел теперь не без труда.
Вода обрушилась на мостик и забурлила у ног вахтенных. Внезапный порыв ветра сбил сигнальщиков в кучу, притиснул Бекренева и Долганова к телеграфу, бросил Сенцова на рубку акустика. После долгой тишины вой и свист ворвались в уши вестниками атакующей стихии.
Теперь корабль заметно потерял скорость, и Колтаков едва удерживал его на курсе. Обернувшись к рулевому, Сенцов увидел незнакомое суровое лицо и вспомнил шутливое объяснение между Колтаковым и старухой тещей. «У нас, как в трамвае», — пояснял Колтаков. Сейчас, во всяком случае, «трамвай» сошел с рельсов. Рулевого то толкало к компасу, то отбрасывало назад на переборку, но руки его не сдавались килевой качке и уверенно лежали на рукоятках штурвала.
Второй порыв шквала с визгом приблизился из холодного сырого мрака. Мачта, беспрерывно очерчивавшая порывистые полукруги, завибрировала и застонала. Натянутые, как струны, фалы тонко загудели.
Сенцов поглядел за борт и окликнул Николая Ильича. Море было в белой кипени. Под ней излучался голубовато-зеленый свет. От этого потаенного света горизонт вдруг расширился, и на бугристой равнине воды появились на мгновение «Ангара» и «Умный». Затем корабли исчезли, черная туча пролилась дождем, и, казалось, во всей вселенной не осталось ничего, кроме мостика «Упорного». Мрак и яростный рев теперь прочно овладели морем на многие часы.
Сенцов отыскал себе удобное место за спиной Колтакова. Здесь он следил за трудной обороной против шторма. Волны перекатывались с грохотом, в пене от чудовищной ярости. Они трясли корабль и вжимали его в воду, когда у «Упорного» не хватало проворства быстро перелезть через гребень. Они подбрасывали корабли весом в три тысячи тонн, как шлюпку, и тогда «Упорный» — во всю свою стометровую с лишним длину — провисал над пропастью, удерживаясь лишь носом и кормой на гребнях двух гигантских валов. Создавалось ощущение, что корабль изгибается. Все крепления подвергались такому давлению, какого не предусмотрели строители, и казалось, сейчас корабль сломится пополам. Но в следующую секунду «Упорный» как бы упирался винтами в водную толщу, взбирался на волну и упрямо пробуравливал путь в шедшем навстречу водопаде.
После яростных ударов, после взлетов на гребень, после падений в пустоту вдруг наступал миг обманчивой тишины, и этот миг представлялся более опасным, чем самое неистовое движение. Постепенно Сенцовым овладела непреоборимая усталость. Несколько раз он смыкал глаза, и его сознание выключалось, хотя он продолжал покачиваться на отяжелевших ногах, цепляясь за стойку. Пробуждал то телефонный звонок над ухом, то особенно мощный накат волны. Он вздрагивал и, с трудом различая фигуры Долганова, Бекренева, Колтакова, всматривался в маленький мирок, живший, вопреки слепой ярости моря, по заведенному порядку. Движение по кораблю, который волны накрывали от носа до кормы, было трудным и опасным. Давно уже не сменялись вахты. Люди работали и отдыхали там, где их застал натиск бури. Видя все те же лица, в одних и тех же напряженных позах, Сенцов потерял ощущение времени.
Должно быть, под утро Сенцова окончательно вывел из дремоты настойчивый долгий звонок. Он снял трубку и выслушал радиограммы. В первой из них капитан «Ангары» сообщал, что у него вышло из строя рулевое управление. Вследствие аварии правой машины «Ангара» не может управляться и дрейфует на зюйд-ост. Во второй радиограмме Неделяев просил разрешения взять «Ангару» на буксир.