Николай Ильич перебил летчика с такой сухостью и резкостью, что к Кононову сразу вернулось ощущение своей вины. Он как-то покорно сказал:
— Я очень хочу участвовать в твоем замысле, Николай, очень. Не сердись и реши сам, чем, в какой роли я могу быть полезен.
— Да это же ясно, Виктор. Ты и разведчик, и истребитель, и штурмовик, одним словом, в авиации универсал. А на командном пункте рядом с руководителем операции нужен общий авиационный начальник.
Кононов свистнул — до того неожиданно и лестно было предложение.
— Ну, брат, высоко поднимаешь. В штабе вэвээс найдутся на такое дело почище специалисты, академики!
— Ты только не трусь взяться. А назвать командующему кандидата — мое дело.
Кононов задумался и сказал, будто проверяя себя:
— Отработать связь без нескольких тренировок — трудно. Ведь главный командный пункт будет на корабле?
— Главный — командование флота, а оперативный, разумеется, на флагманском корабле, в походной колонне. И, само собой, должен быть по существу главным. Значит, по рукам?
— Ну, по рукам, — вздохнул Кононов.
Из землянки гурьбой высыпали катерники и летчики. Все пошли в гору к могиле. Место выбрали рядом с остовом сгоревшего немецкого самолета — лучшего временного памятника юноше нельзя было придумать. Кононов первым приложил губы к запрокинутому холодному лицу и обнажил голову. Один из катерников махнул флажком, и у причала откликнулись тремя очередями пулеметчики дежурного катера. Пока могилу забрасывали торфом и камнями, люди, не имевшие лопат, молчаливо стояли вокруг ямы. Потом Тамбовский и штурман обложили холмик большими кусками дерна и надвинули плиту с короткой надписью.
Кононов подошел, прикоснулся ладонью к холодному камню, и вдруг лицо его сморщилось и губы задрожали. Он нахлобучил шлем и, прихрамывая, почти побежал вниз, к дороге.
«Каталина» медленно и величественно пролетала над бухтой к аэродрому. На дороге нетерпеливо гудела полуторатонка.
— Поехали, — сказал нагнавший летчика Долганов.
— Прощайте!
Кононов крепко сжал руку Игнатова.
— Увидимся, товарищ Игнатов, в деле. А тогда можно будет и веселее вспомнить первую встречу.
Игнатов озорно шепнул:
— Вы поторопите Николая Ильича с операцией. Не то удеру на свободную охоту, а там — ищи ветра в море.
Восемнадцатая глава
1
Грустная пора в Заполярье — осень. Все в природе становится сереньким и грязно-бурым. Холодно и тоскливо из-за туманов. Влажная пелена стоит над водой, проникает в улицы, садится на такие веселые летом, недавно еще серебрившиеся оцинкованные крыши, совсем закрывает нижний квартал многоэтажных домов и пирсы. Даже скалистый кряж обволакивают низкие тучи. Теперь до зимы — со сполохами, расцвечивающими небо, с голубой пуховой шубой снегов, — когда вновь откроются просторы суровой земли и студеного моря, невольно займешься подведением итогов года. А уж если приходится лежать на койке, подчиняясь строгому режиму госпиталя, то от такой работы и отвлечься трудно.
В лодке у Федора Силыча для этого не было времени. Все последние дни требовалось сосредоточить силы на том, чтобы добраться в базу. Приборы врали. Топливо, из-за течи в цистернах, дизели прикончили на траверзе мыса Нордкин. Правда, здесь лодку встретил эскорт и в ночной темени благополучно снабдил соляром. Тут Федор Силыч категорически отклонил предложение перейти на корабль, который быстро доставит его в госпиталь. Он попросил забрать раненого Ивана Ковалева. Как покинуть лодку, когда она скрипит и стонет, когда помятый и избитый корпус пропускает воду и непрерывно нужна работа помп. Преодолевая слабость, вызванную тяжелой формой желтухи, Федор Силыч протерпел даже час встречи на пирсе, с речами и с традиционными призовыми поросятами — торжество для команды без него было бы неполным.
Но в госпитале он имел право снять тормоза. он лежал перед окном, выходившим к стадиону. Если туман и не поднимался на короткий период после полудня, глядеть тоже было не на что. Фанерные листы, которыми были обшиты арки и трибуны, набухли и пожухли, сливались с общим тусклым пейзажем оголенной бескрасочной земли. Никли мокрые флаги и кумачовые транспаранты. Сосед по палате не надоедал. Федор Силыч с некоторой завистью думал о том, что летчик Кононов сохранил, несмотря на ранение и гибель самолета, деятельную силу. И правда, Кононов исчезал из палаты на многие часы. Ковылял по коридорам и лестницам, тормоша больных и раненых летчиков расспросами о новых машинах, звонил то Долганову, то в штаб ВВС и часто забирался в дежурку писать какие-то полетные расчеты и проекты наставлений. Он, как скоро понял наблюдательный Федор Силыч, был увлечен идеями Николая Ильича.