Дарник и сам уже думал об этом, поэтому отреагировал без промедления:
— Агапий, Янар и Нака, встаньте!
Из-за стола в воеводском доме поднялись хорунжии ромеев, хазар и луров.
— Наверно, вы все согласитесь, что именно они в первую очередь достойны быть в Ближнем Круге.
В ответ воеводы одобрительно загудели.
— А теперь посмотрите на них внимательно и скажите, что именно их делает похожими друг на друга.
Воеводы оживились.
— Плохо говорят по-словенски!
— Слишком храбрые!
— Могут своим ратникам за непослушание и по морде дать!
— В твоих мастерских, князь, не работают!
Последнее замечание особенно всех рассмешило. Хорунжие, набычившись, сердито оглядывали весельчаков. Князь жестом восстановил тишину.
— Всё дело в моём вредном, как вы знаете, нраве. Я люблю не только жить, но и воевать с удовольствием. Никто никогда не скажет, что я в чём-то был несправедлив или придирчив к этим замечательным воеводам. А похожими друг на друга их делает суровый неприступный вид. Каждого из них я готов закрыть в бою собственным щитом, но закрою и сразу отойду, потому что находиться рядом с тем, кто на всё смотрит таким мрачным взглядом, свыше моих сил. Поэтому давайте так, пусть каждый из них в следующий раз расскажет нам любые две смешные истории, докажет, что он мрачным на самом деле только притворяется. И тогда я тотчас же возьму его в Ближний круг.
Ответом князю был новый смех — представить, что не умеющий улыбаться Агапий, звероподобный Янар или всегда чем-то глубоко озабоченный Нака могут рассказывать смешные истории, было совершенно невозможно. Тем не менее, к общему удовольствию, в следующий раз Агапий с Накой действительно рассказали по два смешных происшествия в их родных селищах и были переведены в Ближний круг. Янар же в этом шутовстве участвовать отказался, за что его никто корить не стал: вольному — воля.
— А как ты собираешься справиться со своим каганским судилищем? — не раз спрашивали у Дарника стратигесса и Корней. Жена Корнея Эсфирь даже предлагала свои услуги по этой части, мол, два года была толмачом при хазарском суде в Семендере.
Князь поступил по-своему: дождался появления в Дарполе подсудимого-смертника и уже тогда показал своим кочевым подданным, каким может быть его каганский суд. Хазарский десятский Сенчек был магометанином, и, когда один из дарпольских мальчишек украл у него серебряный милиарисий, он среди бела дня догнал убегающего с монетой воришку и мечом отрубил у него кисть руки. Лекарь явился не сразу, и от потери крови мальчишка умер. На княжеском суде Сенчек себя виновным не считал и даже дерзко утверждал, что поступил так, как подсказывает ему его вера, и никто не вправе возражать против священных законов пророка Магомета.
— А я против этого и не возражаю, — отвечал ему на это Рыбья Кровь. — Руби столько детских рук, сколько хочешь. Вот только по моей вере человек, убивший ребёнка, жить не должен.
Хорунжий Янар пытался защитить своего десятского:
— А если мы выкупим его? Или можно и ему отрубить правую руку, и это будет справедливо. Мальчишка ведь никто, сам к нам прибился и сам во всём виноват.
— Он не только к нам прибился, но прошёл весь путь от Новолипова до Дарполя. А в наших лесных словенских селищах чужих детей не бывает. Любая хозяйка покормит забежавшего к ней в дом чужого ребёнка наравне с собственными детьми.
Калчу и та возражала:
— Не слишком равный обмен: хорошего воина на безродного мальчишку.
— Напротив, из мальчишки может получиться большой воевода, а из хорошего воина уже вышел только обычный десятский.
По приказу князя «Белую вдову» вынесли на ипподром-ристалище, где с городского вала могло наблюдать за казнью почти всё население Дарполя. До тысячи зрителей прибыло и из ставки.
Сидевший рядом с Дарником на воеводской скамье Корней скептически бурчал:
— Зря столько народу нагнали. Один короткий скрежет — и конец казни. Народ будет сильно разочарован. Надо было хотя бы ещё двух-трёх смертников подгадать.
Не учёл десяти медных труб, специально купленных у хемодцев, что торжественно возвестили о начале казни, и глашатая с громовым голосом, который на трёх языках — словенском, ромейском и кутигурском — предъявил обвинение Сенчеку, так что самые нетерпеливые из зрителей и посвистывать стали, требуя прекращения говорильни.
Скрежет железного полотна по деревянным ножнам получился действительно коротким, но Ратай чуть изменил наклон ножен, поэтому голова казнённого не просто упала вниз, а даже чуть взлетела вверх, перевернувшись в воздухе два или три раза.