Потом коротко приказал подать ужин. – Мастер Лайонель, – сказал он, – вероятно скоро вернется. И дайте мне чего-нибудь выпить. – Я приготовил вам канарского вина, – объявил Ник, – нет ничего лучше этого в морозную зимнюю ночь, сэр Оливер. Он ушел и сразу вернулся, неся большой кожаный мех. Он застал своего хозяина все в той же позе, смотрящего нахмурившись в огонь. Мысли сэра Оливера были около его брата и Мальпаса, и они были так упорны, что он в этот момент забыл о своих собственных делах. Он думал о том, не является ли его долгом попробовать поговорить с братом. Наконец, он встал и со вздохом пошел к столу. Тут он вспомнил о своем больном груме и спросил Никласа о нем. Никлас ответил, что парень все в том же положении, после чего сэр Оливер взял кубок и наполнил его дымящимся напитком. – Снесите ему, – сказал он, – при его болезни это лучшее средство. Снаружи послышался стук копыт.
– Вот наконец и мастер Лайонель, – сказал слуга.
– Несомненно, – ответил сэр Оливер. – Не стоит вам ожидать его; здесь есть все, что ему необходимо. Снесите это Тому раньше, чем оно простынет. Он хотел удалить слугу, когда придет Лайонель, решив встретить его нотацией за его безумство. Дверь открылась. Брат его был на пороге. Сэр Оливер со вздохом оглянулся – на его губах уже было хорошо обдуманное замечание. – Итак, – начал он, и замолчал, То, что он увидел, остановило слова на его устах. Он вскочил на ноги и испуганно воскликнул: – Лайонель! Лайонель вошел, крадучись, в комнату, закрыл дверь и задвинул один из засовов, После этого он оперся на нее спиной, пристально смотря на брата. Он был бледен, как смерть, под его глазами были огромные темные круги, Его правая рука без перчатки была прижата к боку, и пальцы ее были сплошь залиты кровью, которая струилась между ними. На желтом камзоле с правой стороны было растекающееся темное пятно, о происхождении которого сэр Оливер ни минуты не был в сомнении.
– Бог мой, – воскликнул он и подбежал к брату. – Что случилось, Лаль? Кто это сделал? – Питер Годольфин, – был ответ, и губы Лайонеля сложились в странную усмешку. Сэр Оливер не сказал ни слова, он только сжал губы и так стиснул руки, что ногти врезались в ладони. После этого он обнял мальчика, которого после Розамунды любил больше всего на свете, и повел к огню. Лайонель опустился на стул, на котором только-что сидел сэр Оливер. – Какая у вас рана, мой мальчик? Глубока ли она? – спросил он со страхом.