– Нет, пустяки – поверхностная. Но я потерял бездну крови. Я думал, что истеку кровью, раньше, чем доберусь домой.
Сэр Оливер быстро выхватил кинжал и разрезал камзол, жилет и рубашку, обнажив белое тело мальчика. После минутного исследования он вздохнул с облегчением. – Ты еще ребенок, Лаль. Ты едешь дальше, не подумав остановить кровь из такой пустяшной раны и теряешь ее так много, хотя это и скверная трессилиановская кровь. Он засмеялся, так сильна была реакция от только-что пережитого им ужаса. – Сиди здесь, а я позову Ника, чтоб он помог мне перевязать эту царапину. – Нет, нет, – голос мальчика звучал испуганно, и он схватил брата за рукав. – Ник не должен знать. Никто не должен знать, иначе я погиб. Сэр Оливер смотрел на него с удивлением. Лайонель снова странно усмехнулся какой-то боязливой усмешкой. – Я заплатил больше, чем получил, Нолл, – сказал он. – Мастер Годольфин сейчас так же холоден, как тот снег, на котором я его оставил.
Брат вздрогнул, и его побледневшее лицо испугало Лайонеля. Он точно подсознанием заметил красный шрам, обрисовавшийся, когда краска сбежала с лица сэра Оливера, но не спросил о его происхождении. – Что случилось? – хрипло спросил наконец Оливер. Лайонель опустил глаза, не в силах вынести его странного взгляда. – Он хотел этого, – пробормотал он, отвечая на молчаливый упрек брата. – Я предостерегал его, чтоб он не попадался на моем пути. Но сегодня вечером на него нашло какое-то безумие. Он оскорблял меня, Нолл. Он говорил вещи, которых ни один человек не мог бы вынести, и… – Он замолчал, дополняя этим свой рассказ. – Ну хорошо, – тихо сказал Оливер, – сперва перевяжем вашу рану.
– Не звоните Нику, – быстро попросил Лайонель, – Разве вы не понимаете, Нолл? – сказал он на вопросительный взгляд брата, – разве вы не понимаете, что мы боролись почти в темноте и без свидетелей. Это, – он стал заикаться, – это назовут убийством, хотя это была дуэль, и если узнают, что это я… – Он вздрогнул, и его взгляд стал диким. Губы его дергались. – Я понимаю, – сказал Оливер, который, наконец, понял и горько прибавил: – Вы безумец! – У меня не было выбора, – возражал Лайонель. – Он подошел ко мне с обнаженной шпагой. Право, я думаю, что он был пьян. Я предостерегал его от того, что должно случиться с другим, если один из нас падет, но он просил меня не беспокоиться за него. Он говорил подлые слова обо мне и о вас и обо всех, кто носит наше имя. Он ударил меня плашмя своей шпагой и грозился проколоть меня, если я не вытащу своей, чтоб защищаться. Какой у меня мог быть выбор? Я не имел намерения убить его. Бог мне свидетель, я не имел, Нолл… Не говоря ни слова, Оливер подошел к боковому столику, на котором стояли металлический таз и кувшин. Он налил воды и так же молча начал обмывать рану брата. Омыв рану, он взял несколько скатертей из шкафа и кинжалом разрезал их на полосы, расщипал одну из них и наложил корпии на рану; шпага прошла как – раз по грудным мускулам, задев ребра. Потом умело и ловко приступил к перевязке, чему он научился в своих скитаниях. Сделав это, он открыл окно и вылил кровяную воду. Тряпки, которыми он обмывал рану и все другие предметы, свидетельствовавшие о перевязке, он бросил в огонь. Он должен скрыть все следы даже от Никласа. Он вполне доверял старому слуге. Но это было слишком серьезно, чтоб рисковать. Он вполне понимал страх Лайонеля, так как, какова бы ни была борьба, закон признает это дело, совершенное в тайне, за убийство. Приказав Лайонелю завернуться в плащ, сэр Оливер открыл дверь и поднялся по лестнице в поисках чистой рубашки и камзола для брата. На лестнице он увидел спускающегося Никласа. Он на минуту задержал его разговором о больном и по крайней мере наружно казался совсем спокойным. Потом он послал его наверх, придумав какой-то пустой предлог, а сам пошел достать нужные вещи. Он спустился вниз и помог своему брату надеть другое платье, стараясь как можно меньше беспокоить его при переодевании, чтоб рана не начала кровоточить, потом взял залитые кровью камзол, жилет и рубашку, разрезал их на куски и бросил тоже в огонь. Когда Никлас вошел через несколько минут в большую комнату, он увидел братьев спокойно сидящими за столом. Если б он посмотрел на Лайонеля, то бледность последнего заставила бы его предположить, что тут что-то неладно. Но Лайонель сидел спиной к двери, и сэр Оливер остановил слугу. Лайонель ел очень мало. Ему хотелось пить, и он опустошил бы весь мех, но сэр Оливер его остановил и позволил ему пить только воду, во избежание лихорадки. Свой скудный ужин – ни у кого их них не было аппетита – они съели молча. Наконец, сэр Оливер встал и тихими, но тяжелыми шагами, указывавшими на его настроение, подошел к камину. Он бросил в огонь свежие поленья и взял с камина трубку и кисет с табаком. Задумчиво набив трубку, он схватил короткими железными щипцами кусок горящего полена и прикоснулся им к табаку. Вернувшись к столу и стоя около брата, он прервал молчание.