– Ко мне домой.
Поудобнее устроившись на заднем сиденье, Лиза расстегнула пуговицу джинсов, привычно приложилась к маленькой пластиковой бутылочке с минералкой и вновь погрузилась в свои мысли, глядя через окно на город, в котором всю жизнь мечтала побывать.
«Веди себя как полагается, – наставляла ее перед отъездом Джемма. – Слушайся его, поняла?» Как раз сегодня это было нетрудно, потому что Венсан не отдавал ей никаких распоряжений. Без лишних слов проводил ее в квартиру (деликатное пощелкивание новенького дверного замка, а также внешний вид обивки и наличников навели ее на мысль о недавнем ремонте, впоследствии подтвердившуюся), внес в отведенную ей комнату ее коричневый с металлическими уголками чемодан, показал, где что лежит, и отбыл на встречу с каким-то человеком, чей телефонный звонок застал его в такси.
Он жил в одном из старых кварталов недалеко от центра. Чтобы попасть в чистенький квадратный внутренний дворик, напоминающий цветник, нужно было отдельным ключом отпереть створку громадных железных ворот, достойных какого-нибудь средневекового замка. Контраст между шумом и суетой оживленной парижской улицы и эдемской тишиной дворика, нарушаемой лишь заливистыми трелями птиц в подвесных клетках на одном из балконов второго этажа, был столь разительным, что захватывало дух. «Как чудесно», – помнится, пробормотала Лиза, чем заслужила беглую улыбку Венсана. Первую улыбку с того дня, когда ему стало известно о ее беременности.
Третий час ночи, а сна ни в одном глазу. Лежа на широкой, почти квадратной кровати с гнутыми деревянными спинками, Лиза смотрит в потолок и поочередно то считает овец (вариант: кенгуру, опоссумов, хнакр, снарков), то перебирает в памяти все происшедшее за сегодняшний день. Перелет (слава богу, не слишком долгий), мелькание залитых солнцем парижских улиц за окнами такси, враждебное молчание Венсана... Неужели причиной его переживаний служит ее решение прервать беременность? Но разве есть другие варианты? Любая женщина на ее месте поступила бы точно так же. Ребенок – это не игрушка на полчаса. А ребенок от малознакомого мужчины... Надо быть законченной идиоткой, чтобы решиться на такое. Здесь можно возразить, что мужчина, который помог тебе замести следы преступления, в общем-то уже не является абсолютно чужим человеком, и все же между смертью (убийством!) и рождением имеется существенная разница.
Однажды он уже потерял ребенка. Его подруга сделала аборт, даже не посчитав нужным довести до его сведения. Почему-то его это огорчило, хотя в большинстве случаев мужчинам наплевать. Разновидность мании величия? Мое драгоценное семя и прочая смехотворная дребедень... И вот еще одна беременная женщина, и еще один аборт. Что ж, капитан, наверное, ты просто не умеешь выбирать себе подруг.
Квартира ей понравилась. Большая двусветная гостиная, современная кухня. На втором этаже – две спальни и санузел с ванной. Дубовый паркет на полу, стены выкрашены белой краской с чуть заметным лимонным оттенком. На полу в гостиной квадратный темно-синий ковер. Мебели немного, только самое необходимое, но вся новая и, кажется, не самая дешевая. Светильники из цветного стекла, двери с прямоугольными витражами.
Пока хозяина не было дома, Лиза не торопясь обследовала все ящички, шкафчики, полочки и даже антресоль в прихожей. Почти все оказалось пустым. Венсан еще не нажил столько добра, чтобы заполнить все имеющиеся пространства. В одной из комнат она обнаружила застекленный книжный шкаф и нетерпеливо распахнула дверцы. Пробежала глазами по корешкам книг. Весь Юнг (о боже!), почти весь Ницше (святители небесные!), Мильтон Эриксон (куда же без него?)... древнегреческие философы и историки, веданта, упанишады, библейские сказания, ветхозаветные и новозаветные апокрифы, Каббала, книга Зогар... уф-ф! Рука ее потянулась к томику Артюра Рембо. Он стоял на самой верхней полке, между Киньяром и Майринком. Так, ну и где же он, этот «Бал повешенных»?
...За галстук дергает их Вельзевул и хлещетПо лбам изношенной туфлею, чтоб опятьЗаставить плясунов смиренных и зловещихПод звон рождественский кривляться и плясать.Глаза ее торопливо пробегали строчку за строчкой. Спину щекотала холодная дрожь. Буквально от каждого четверостишия ее охватывала странная жуть, как будто надвигалось что-то ужасное – неизбежное, неотвратимое, и единственное, что можно было сделать, – это забиться в самый дальний угол и втянуть голову в плечи.
Эй, ветер, закружи загробных фанфаронов,Чьи пальцы сломаны и к четкам позвонковТо устремляются, то прочь летят, их тронув:Здесь вам не монастырь и нет здесь простаков!Здесь пляшет смерть сама... И вот среди разгулаПодпрыгнул к небесам взбесившийся скелет:Порывом вихревым его с подмостков сдуло,Но не избавился он от веревки, нет!И, чувствуя ее на шее, он схватилсяРукою за бедро и, заскрипев сильней,Как шут, вернувшийся в свой балаган, ввалилсяНа бал повешенных, на бал под стук костей... [79]Поеживаясь, Лиза поставила книгу на место. Ей опять показалось, что она совсем не знает Венсана. Не представляет, как он думает, чем живет. Сила его характера была потрясающей – так же как проницательность и гибкость ума. Мужчина, которого невозможно дурачить. Кельтская кровь. Ну что тут скажешь?
Вдыхая запах свежего постельного белья, она крутится с боку на бок, злясь и негодуя из-за того, что он обрек ее на это ночное одиночество. Ясно, что он наказывает ее за что-то... вот только за что? Даже если она и знала, то упорно не желала себе в этом признаваться. Искупление, наказание... Лиза чувствовала себя ребенком, которого поставили в угол. Лучше бы он решил проблему как-то иначе. Еще немного, и она опустится до горьких сожалений о том, что он так и не ударил ее тогда, в ночь признаний и откровений, а ведь она ждала этого – боялась и ждала. Дикий иррациональный ужас накатывал волна за волной, заставляя кожу покрываться мурашками, но какой-то бес внутри требовал еще более сильных ощущений. Таких, какие смогли бы воистину разрушить все ее бастионы. А Венсан всего лишь рассадил себе руку у нее на глазах. Они помирились, разумеется, и такого бесподобного секса у них не было ни до, ни после той ночи. Но... Но... Оба знали, что война не окончена. И это придавало их отношениям привкус горечи и – увы! – извечной, неизлечимой ненависти к противоположному полу.
Они накинулись на него спящего, и Джемма, будучи инициатором нападения, предложила связать его точно так же, как была связана Лиза. Сонный, он не оказал ни малейшего сопротивления. Да и потом – когда Лиза уже взгромоздилась на его твердую от мускулов задницу (он дремал после купания на неразобранной постели, в одних только джинсах, надетых прямо на голое тело), а Джемма опять, как в самом начале их любовной эпопеи, свирепо прижгла его запястье горящей сигаретой – даже не попытался их остановить, хотя привязаны у него были только руки. Не удержавшись, Лиза спросила, почему он не сопротивляется. От боли у него участилось дыхание и глаза приобрели тот пленительный оттенок дымчато-зеленого, который делал его красоту поистине неземной.
– Странный вопрос, – отозвался он после паузы. – Мужская фантазия о муках, которым подвергнут его неистовые женщины, стара как мир.
– Не думала, что тобой владеют подобные фантазии, – заметила Лиза, любуясь его загорелой спиной.
– Вообще-то нет, но не упускать же такой случай.
Джемма топнула ногой:
– Ненавижу умников! – Сделала очередную затяжку и с милой улыбкой вдавила раскаленный кончик сигареты в его плечо. – Ну-ка посмотри мне в глаза.
Он посмотрел, но почти сразу спрятал лицо в подушку. Его глухой стон ранил Лизу в самое сердце. Неистовые женщины, пожирательницы мужчин... действительно волнующая фантазия! Раз за разом раскуривая гаснущую сигарету, Джемма вынуждала лежащего ничком мужчину – существо по определению более сильное и выносливое, чем она сама, – корчиться со стиснутыми зубами, натягивая веревки.