Анклав дома Виронии, бастион Осколок, Меркурианская стена
Карадок нашёл Акастию в комнате для омовений. Это было небольшое прямоугольное помещение из камнебетона, в зловонном воздухе стоял запах пота, кожи и полированного металла. На стенах висели выцветшие знамёна дома. Серая переработанная вода текла из кранов в металлические чаши и желоба. За то время, что они здесь находились, ржавчина начала расползаться по арматуре, а плесень стала собираться затвердевшими тенями по краям стен и плитки. Было жарко, летняя жара оказалась сильнее, чем могла выдержать слабая система циркуляции воздуха. Доллоран плескал воду на волосы и пытался пригладить их над блестящей кожей лица. Изменивший его огонь оставил ему боль, которую он скрывал, и слой шрамов на лице, плечах и руках. Пот и вода собрались у него на носу, когда он на секунду закрыл глаза. Он выглядел таким же измученным, как и Акастия. Здесь, отделённую от машинно-нервной связи шлема Механикум и рыцаря, огонь покинул её, оставив серое оцепенение.
— Пытался уснуть, — сказал Доллоран.
Она посмотрела на него. Он открыл глаза. Красные вены пронизывали белки.
— Похоже, я дошёл до предела… — Он улыбнулся, и шрамы на его лице разгладились. — А потом всё просто навалилось, понимаешь?
Она подумала о сне; её положение означало, что она могла отдыхать по мере необходимости. Но те немногие сны, которые она видела, когда закрывала глаза в последние несколько дней, были неприятными: густыми, как затвердевавший янтарь, с запертыми внутри крапинками вещей, которые она хотела забыть.
— Лучше бодрствовать, — ответила она. — Ещё лучше идти в бой на рыцаре.
— Именно так, — согласился он. — За дом, за честь.
— За дом? — спросила она, глядя в тазик с водой и помешивая её пальцами. — Почему не просто потому, что мы так решили?
Она почувствовала, как он нахмурился.
— Я не это хотел сказать, Акастия, — произнёс он.
— Нет, — сказала она и не смогла сдержать насмешки в голосе. — Ты никогда не станешь и не будешь, быть верным псом у очага — вот всё, что тебе нужно, не так ли? — Она не смотрела на него, а смотрела в пузырящуюся воду в тазике, но почти могла видеть, как он слегка покачал головой.
Она как раз поднесла к лицу ладонь с тёплой водой, когда металлическая дверь широко распахнулась. Она начала поворачиваться, но он уже пересёк забрызганный водой пол и оказался за её спиной. Она повернулась так, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
Карадок, отпрыск дома Виронии, Изумрудное Копьё, шестой от трона, встретил её взгляд. Его лицо дёрнулось, губы скривились над жемчужно-эмалированными зубами. Пот стекал с собранных в хвост на затылке тёмных волос и сбегал по лицу. Его щеки раскраснелись, а в дыхании чувствовался привкус приправленного специями алкоголя. Она обратила внимание на то, что он был в полных доспехах, облачённый в кольчугу, варёную кожу и бело-зелёные клетчатые пластины. Капли пота собрались на кончиках его усов. Она могла сказать, что он был очень, очень зол. Её брат всегда плохо контролировал свою желчь.
— Милорд, — сказала она и склонила голову. — Чем я могу служить?
Карадок крепко сжал зубы. Его глаза были твёрдыми точками ночи.
— На колени, — сказал он, прошипев сквозь зубы.
Акастия медленно опустилась на одно колено, понимая, что Доллоран уже преклонил колени. Вода по-прежнему плескалась в тазик на подставке позади неё.
— Чем ты можешь служить? — сказал он, слова были тихими, но поднимались в тоне, как камень, собиравший горную лавину. — Чем ты можешь служить? Ты служишь исходя из долга, из смирения, придерживаясь места, в котором родилась.
— Если я чем-то оскорбила вас, сэр, это не было моим намерением, — ответила она.
— Намерением? — зарычал он, его лицо покраснело над воротником доспехов. — Кому какое дело, до твоих намерений? Ты выходишь на рыцаре за эти стены ради нас, ради Виронии!
Она знала, почему он разозлился, поняла, как только он распахнул дверь, и подозревала, что нечто подобное произойдёт, как только она доложит о том, что они видели в слепой зоне, не ему, как своему сеньору, а офицерам командного штаба в бастионе Осколок, а вскоре после этого генералу Насабе и магистру стены Эфриду. Для них это был простой вопрос стратегической разведки. Для Карадока доставить такую информацию верховным командующим было честью, которую он должен был разделить. Награда и позолота такого контакта были отняты у него. Весь остальной мир мог катиться в бездну, но для её сводного брата и достопочтенного лорда мир по-прежнему сводился к рамкам гордости и жестокости, которые назывались рыцарством. Это не был момент отчаяния или простой военной целесообразности; это был шанс блеснуть. В одном отношении он тоже был прав — она украла у него этот момент и знала, что делает это.