Андромеда пожала плечами.
— Вы отказались от своей веры, — сказала Мауэр, — в обмен на свободу для себя и создание группы хроникеров истории.
— Испрашивателей, — сказал Зиндерманн. — Они зовутся испрашивателями.
— Странное имя для гражданских с перьями и пиктерами, — заметила Мауэр.
— Испрашивание о настоящем до того, как оно станет историей, или вы считаете, что испрашивание происходит только в камерах? — Он замолчал, глядя между Мауэр и Андромедой. — Или за столами?
— Ваша вера… — мягко продолжила Андромеда. — Вы очень аккуратно не упомянули свою веру.
— Я не отказывался от своей веры. Я пообещал держать ее при себе. Не проповедовать. Не распространять слово божье. Я тоже держу свое слово.
— Но вы по-прежнему верите в божественность Императора? — спросила Мауэр.
— Верю? Нет, я не верю в это, боэтарх, я знаю. Вы не можете верить в факт. Он просто существует.
— Вы говорите так, словно возмущаетесь этим, — заметила Мауэр.
— Я могу с тем же успехом возмущаться дождем… — Он покачал головой. — Вопросы… Все сводится к вопросам. Старым вопросам, таким же старым, как мысль и идея о богах.
— Если Император — бог, как Он может допускать происходящие страдания и бедствия? — спросила Андромеда.
Зиндерманн кивнул, не отрывая глаз от книг, которые положил на стол. Его взгляд стал отрешенным.
— И Он — действительно бог. Я видел истину. Философы другой эпохи использовали бы тот же вопрос, чтобы дискредитировать концепцию высшей силы — есть страдания и тьма, а значит, боги должны быть ложными. Но боги — реальны, и да, есть страдания, выходит, они должны быть, потому что боги позволили… Я не утратил свою веру. Я обнаружил, что верю в Бога-Императора, который меньше бог, чем я хотел, но единственный настоящий. — Он замолчал, глядя в бесконечность, которую видел перед собой. Мауэр не нарушала тишины. Зиндерманн моргнул и посмотрел на них. — Вы, в самом деле, пришли спросить об этом?
Мауэр покачала головой.
— Мы пришли попросить вас помочь.
— Каким образом? Как вы сказали, я командую всего лишь людьми с перьями и пиктерами. Пропагандист с утраченной истиной и неполноценной верой. Мы с вами занимаемся совершенно разными делами.
— Теми же самыми, — возразила Мауэр. — Мы занимаемся теми же самими делами. Сохранение человечества перед лицом истребления и выживание Императора.
— Все ваши испрашиватели, — сказала Андромеда, — что они делают, как не пытаются спасти настоящее ради будущего?
Зиндерманн на минуту замолчал, а затем медленно покачал головой.
— Думаю, вы, возможно, переоценили как мои, так и свои силы.
— Нет, — возразила Андромеда, — я так не думаю. Вы исследуете историю и события, так скажите мне — сколько раз поворотные точки событий выпадали на долю всего лишь нескольких людей с проницательностью и волей действовать?
— Не так часто, как многим хотелось бы думать.
— Но иногда, — сказала Андромеда. — Иногда история балансирует именно на такой узкой грани. Вы знаете это — вы верите в это.
Зиндерманн ответил не сразу.
— Как, по-вашему, я могу помочь? — спросил он, наконец.
— Очень скоро все рухнет, — пояснила Андромеда. — Наша оборона, наша воля к борьбе, наша сила к сопротивлению — все это рухнет, и рухнет изнутри без необходимости врагу занести меч или пустить пулю.
Мауэр вынула из кармана плаща инфопланшет и толкнула по столу к Зиндерманну. Он взял его и начал листать, глаза мигали и фокусировались.
— Понимаю, — сказал он. — Понимаю.
— Да, думаю, понимаете, — сказала Мауэр.
— Скажите мне, — обратился старик, взгляд снова стал задумчивым, но при этом сфокусированным, словно перед его глазами факты и идеи собирались в структуру, — как это распространяется и проявляется?
— Сны, — ответила Мауэр. — Сны и отчаяние, которое приходит с пробуждением.
Она закрыла глаза и на миг зажала переносицу, затем убрала руку от лица. Она почувствовала, как мысли дернулись в сторону цилиндра со стимуляторами в кармане плаща.
— Отчаяние, гнев, полная утрата баланса восприятия. Убежденность, что где-то есть лучший мир, во снах, рай, до которого можно каким-то образом добраться.
— Насилие? — спросил Зиндерманн.
— Да, — ответила Мауэр. — Становится схемой, но общепринятой. Как медленная тайная истерия.
— Случаи становятся все более острыми и частыми? — спросил он.
Мауэр кивнула.
— И я бы сказал, что это не подстрекательство к мятежу или нашептывания пропагандистов. Это было моей профессией. Нет… даже без деталей, просто глядя на ваши лица, я знаю, что попал в точку. Эти зверства, эта поднимающаяся волна — они как чудеса, но нет, как тени чудес. Почти невыразимые, но не тихие. Что-то извне, что-то из области новой истины, в которой мы оказались, ложных и жестоких богов, демонов и святых. — Он какой-то момент смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Мауэр подумала, что узнала взгляд, промелькнувший на его лице. То же выражение она видела на лицах солдат, которые шли на войну ради идеалов, но затем смирились с истиной. — Но вы это уже знали, — сказал он, подняв глаза на Мауэр.