Туман закружился, сжимаясь, отступая, как вдыхаемый дым. Появилось далекое небо, затуманенное, солнечный свет испачкан цветом старой ветоши. И его пронзала башня, уходя все выше и выше неровным, словно лезвие зазубренного ножа, силуэтом. Шибан почувствовал, что не может оторвать от нее взгляда. На миг она, казалось, утратила размеры и детали, из-за чего приобрела облик черной раны в небе. Свет избегал ее, и он знал, что ветер, разорвавший туман, дул от башни. Космопорт Львиные врата — вот, что он видел, но на задворках разума все, о чем он мог думать — о звуке крыльев умирающих птиц, и внутри себя, помимо боли от ран, он ощутил, как возникает и ползет вверх по спине медленными пальцами лед. Ветер дул, шепча, дыша, смеясь…
— Нет… — застонал Коул. — Пожалуйста, нет…
Шибан оглянулся. Мужчина припал к земле, свернувшись калачиком вокруг свертка с младенцем и качаясь. Шибан подошел к нему и положил руку на плечо.
Коул посмотрел на него. По его лицу катились слезы, падая на сверток с ребенком. Который… спал, глаза закрыты, грудь двигается в медленном ритме первых снов человека.
— Коул, — обратился Шибан. — Ты чего плачешь? Ребенок жив.
— Однажды он умрет, — тихо ответил Коул. — Однажды я подведу его. Однажды он останется один, крича о помощи.
— Это не точно.
— Но так и есть. Оглянись, космодесантник, — сказал Коул, и тут из дрожащего лейтенанта хлынул поток слов. — Все заканчивается в слезах и страданиях. Все. Я просто… я просто хотел помочь ему. Я просто хотел помочь… я просто хотел, чтобы что-то было настоящим, невредимым и жило. Всего одно… только одно. Почему это не может быть настоящим? Почему вселенной правит жестокость? Все пропало. Все… я вижу их… Это не должно было случиться. Ничто из этого не должно было случиться. Но это не прекратиться, разве не видишь? Это будет продолжаться вечно, пока ничего не останется. Ничего.
Шибан убрал руку с плеча мужчины. Он чувствовал за спиной тень Львиных врат, дуновение влажного воздуха шевелило волосы. Он слышал, как далекая башня зовет его в то же отчаяние, в которое впал Коул — как голос, тянущийся к ним по земле.
— Возможно, — сказал он.
И тогда Коул посмотрел на него, в его глазах светилась горечь.
— Возможно? Это все, что вы можете сказать?
— Надежда — это не данность. Она — свет вдали. Скачи к ней, и тогда можешь добраться до нее. Ты можешь умереть в седле до того, как увидишь ее, но остановись, и она всегда будет далекой.
Коул засмеялся, визгливо из-за горечи.
— Это лучшее чогорийское утешение?
— Это истина, — сказал Шибан и встал, — и это все, что у нас есть.
Коул посмотрел на спящего младенца. Лицо ребенка дрогнуло, но глаза остались закрытыми.
Он покачал головой. Шибан наблюдал за ним. Ветер стихал, туман затягивал просвет, в котором показал им космопорт Львиные врата. Наконец, Коул покачал головой и взглянул на Шибана.
— Еще один шаг, — сказал он.
Шибан кивнул и протянул руку. Коул принял ее и встал.
— Уже не далеко, — сказал Шибан, — но боюсь с этого момента легче не будет.
Коул покачал головой, он уже шел.
— Вам, в самом деле, нужно поработать над своей мотивацией.
Шибан собрался ответить, когда оглянулся в направлении уже скрытого космопорта. Он остановился. Туман сгущался, но на миг ему показалось, будто он что-то увидел. Тень в размытом свете и дымке, раздутая, шипастая, стоящая на груде камней. Она не двигалась. И смотрела на него издалека.
«Сошествие гнева», внутрисистемный залив
Корсвейн открыл глаза. Умирающий зверь все еще был здесь, истекая кровь, глядя на него из пограничной области оставшегося в памяти сна. Из иллюминатора на сенешаля смотрела жемчужина Терры. На мостике «Сошествия гнева» было тихо, команды на постах общались шепотом и щелчками клавишей и пультов управления. Вассаго и Адофель стояли дальше от иллюминатора, обмениваясь скупыми словами, которые Корсвейн не пытался уловить.
— Мы приближаемся к точке начала, — сообщил Адофель. Корсвейн кивнул, но не ответил. Его взгляд переместился к громаде корабля, висевшего в пустоте над ними. Свет далекого солнца бежал по золотым бортам и цеплялся за кратеры, усеявшие его поверхность. На таком близком расстоянии возникало ощущение, что он смотрит на поверхность золотой луны. Корпус и борта заострялись в копьеподобный наконечник. Группы двигателей сияли холодным синим светом, направляя его вперед и вниз к далекому свету Терры. Корабль уступал в размерах «Фаланге», был равен по общей массе и габаритам великанам типа «Глориана», которые вели флоты, как предателей, так и лоялистов. Он значительно превосходил боевую баржу Темных Ангелов и три гранд-крейсера, идущих в его тени. Но главным в нем были не размеры. Он нес присутствие, которое Корсвейн в своем воображении мог почувствовать через расстояние, разделявшее корабли. В эпохи, когда он отправлялся на войну, его орудия обслуживали устройства и полумашины, созданные не на Марсе, но в Крепости Единства на Терре. Внутри его корпуса размещались дворцы, а оружием были чудеса, взятые и созданные из мертвой славы прошлого. Он назывался «Император Сомниум», Мечтой Императора, золотой и яркой. Он был одним из трех кораблей, которые несли Императора к звездам в Великом крестовом походе. Сейчас он направлялся домой в последний раз.