— Говори, кейджера, — бросил я ей.
В ее взгляде, на мгновение обращенном на меня, читалась благодарность за то, что я понял ее беспомощность и ужас, и за мое понимание того, что она была всего лишь рабыней.
Это не могло меня не порадовать. Это означало, что теперь она полностью поняла свой статус, поняла то, что была рабыней на самом деле, рабыней и только ей.
Это — момент истины, момент понимания и способности проникновения в суть, момент подчинения, который вряд ли когда-либо забудет женщина в ошейнике.
— Я ничего не видела! Я ничего не знаю, Господин! — всхлипнула она. — Было темно. Я стояла опустив голову и закрыв глаза. Они подошли молча. Я услышала тихий звук в самый последний момент, когда они уже были рядом. Меня схватили за волосы и рывком подняли голову. Это было очень больно! Я увидел двух мужчин! Они стояли по бокам! В масках! Я уже собиралась закричать, но в этот момент один из них заткнул мне рот кляпом, так что я едва могла скулить. Кляп они закрепили, а потом накинули мне на голову что-то вроде мешка, и я больше не могла видеть, что происходило вокруг меня. Я почувствовала, как мою шею обвязали шнуром, затянув узел на горле. Я начала бороться. Я была в панике. Но я была совершенно беспомощна. Я ничего не могла видеть. Я не могла говорить. Я понятия не имела о том, что происходило. Я не знаю ничего, Господин! Ничего! Это — правда, Господин! Будьте милосердны к рабыне! На ней ошейник, она не посмеет лгать, Господин!
— Вполне возможно, — сказал я, обращаясь к тарнсмэну, — что эта шлюха ничего не знает.
— Шлюха, Господин? — опешила рабыня.
— Да, — подтвердил я.
— Да, Господин, — вздохнула она.
— Не только возможно, — усмехнулся Кэбот, — но и вероятно. Понятно, что этим людям свидетели их действий были не нужны, даже если этим свидетелем оказалась бы рабыня, для которой их действия были бы выгодны, или даже желательны.
— О нет, Господин! — простонала рабыня.
— Шантаж, в среде злоумышленников или заговорщиков, — пожал плечами тарнсмэн, — дело обычное. Так что, для таких людей, чем меньше свидетелей, тем лучше. То, что рабыню не убили, может указать на то, что они нашли ее интересной, по-видимому, интересной, как рабыня. Оно и понятно. Перед нами совсем не худший кусок рабского мяса. Думаю, что она могла бы пользоваться хорошим спросом.
Рабыня пораженно уставилась на него, причем в ее взгляде явно читалась благодарность. Когда-то она расценивала себя слишком красивой для того, чтобы быть рабыней, теперь до нее дошло, что ее красоте, пусть и видной, было далеко до красоты многих других рабынь. Такое открытие может стать весьма обескураживающим опытом для любой женщины, особенно для по-настоящему привлекательной. Трудно принять тот факт, что твоя красота, возможно выдающаяся для свободной женщины, может оказаться весьма средней для рабыни. Впервые она находит себя среди женщин крайне интересных для мужчин, среди женщин отобранных именно по этому параметру, и, более того, она понимает, что ее оценивают на фоне этих женщин. В такой неординарной ситуации врожденное самодовольство и высокомерие женщины, вероятно, уступят место надежде на то, что мужчины или хотя бы некоторые из них, смогут найти ее, как минимум, такой же привлекательной. Конечно, она приложит все свои силы, чтобы быть таковой. Можно также вспомнить, что рабыня становится гораздо красивее после того, как на ее шее сомкнется ошейник. Обычно бывает именно так, и тому, несомненно, есть множество причин, от физиологических до психологических, от телесных до эмоциональных.
— То, как легко и эффективно это было сделано, — заметил Тэрл Кэбот, — ее нейтрализация, устранение из игры, удаление с доски, если можно так выразиться, простым кляпом в рот и капюшоном на голову, предполагают, что у них большой опыт в этих делах. Возможно, это работорговцы или рейдеры, или кто-то другой, привычный к поимке и обращению с женщинами. Хоть какая-то информация. Кроме того, ясно, что в это дело было вовлечено два человека.
Я кивнул, соглашаясь с его выводом.
— Можешь сказать что-то еще, рабыня? — уточнил тарнсмэн.
— Нет, Господин, — мотнула она головой.
— Она может лгать, — предупредил я.
— Нет, нет, Господин! — воскликнула Альциноя.
— А разве не странно, — поинтересовался я, — что вахта на палубе оказалась не в состоянии заметить злоумышленников, и что сигнал тревоги никто не подавал вплоть до того момента, пока на палубу не начали выбегать люди?
— Ты находишь в этом что-то странное? — спросил тарнсмэн, бросая недвусмысленный взгляд на пару вахтенных.