— И это было так, — уточнил я, — даже в Аре?
— Да, Господин, — заплакала бывшая Леди Флавия, опуская голову. — Даже в Аре!
Это ее признание мне показался интересным.
— Палуба твердая, холодная и сырая, — заметил тарнсмэн. — Вон там лежит большая бухта каната.
Я поднял фонарь повыше, чтобы лучше осветить ту, что низко склонив голову, стояла на коленях у моих ног.
Она больше, после произнесенного ею признания, не смела поднять лицо и встретиться со мной взглядом.
— Мне не давали права на твое использование, рабская девка, — сообщил я.
— Но ведь Вы связали меня, — прошептала она.
— Это мог бы сделать любой мужчина, — пожал я плечами.
Она обхватила руками мои ноги и, наконец, решилась посмотреть на меня. В свете фонаря я увидел блеснувшие на ее лице дорожки слез.
— Разве рабыне не может быть позволено, завоевать расположение Господина? — спросила Альциноя.
— Уходи, — бросил я.
— Господин! — взмолилась она.
— Мне нужно повторить команду? — полюбопытствовал я.
Она снова прижалась губами к моим ботинкам, а затем встала, не поднимая головы, отступила на пару шагов назад и, повернувшись, побежала прочь и, быстро покинув круг света фонаря, исчезла во тьме. Я успел заметить, что плечи девушки тряслись от рыданий.
— А Ты неплохо разбираешься в том, как следует обращаться с рабыней, — хмыкнул тарнсмэн и, не дождавшись от меня ответа, добавил: — Эта шлюха уже была совершенно готова.
Интересно видеть, насколько беспомощными могут быть рабыни, как охватывают их жар и потребности. Это, как мне кажется, имеет непосредственное отношение к ошейнику и собственно к рабству как таковому.
Странно, думал я в тот момент, что неволя может освободить их.
Неудивительно, что мужчины надевают на них ошейники.
Они принадлежат ошейнику. Они хотят этого. А оказавшись внутри ошейника, они находят себя, находят свое предназначение и целостность.
— Мне не давали права на ее использование, — напомнил я, посмотрев в ту сторону, где, как я знал, лежала большая бухта каната.
— Само собой, — усмехнулся тарнсмэн, — это едва ли сравнится с мехами любви, расстеленными на полу в ногах господской постели.
Как известно, для рабыни получить разрешение лечь на постель хозяина — это символ большого расположения.
Сомневаюсь, что красотка Альциноя была бы способна заслужить эту честь быстро, если бы она принадлежала мне. Такой символ расположения не так-то легко заслужить.
— Она корабельная рабыня, — отмахнулся я. — Мне она не принадлежит.
— Но тот факт, что Рутилий из Ара, точнее тот, кто себя так называет, проявляет к ней интерес, заставляет опасаться за твою жизнь еще больше, — предупредил он.
Впрочем, его предупреждение запоздало, я об этом узнал довольно давно.
— Интересно только, в чем заключается его интерес к ней, — добавил Кэбот.
— Она небезынтересна, как рабыня, — пожал я плечами.
— И ее красота значительно выросла, — признал мой собеседник.
— Это не ново для тех, кто носит ошейник, — усмехнулся я.
— Верно, — согласился он.
— И, похоже, она уже стала беспомощно горячей маленькой шлюхой, — констатировал Тэрл Кэбот.
— Это тоже обычный эффект ошейника, — сказал я.
— Верно, — кивнул он.
— Подозреваю, что будь она все еще свободной женщиной, — предположил тарнсмэн, — то она купила бы ошейник и, встав перед тобой на колени, сама попросила бы сделать ее твоей рабыней.
Я промолчал. Немногие из свободных женщин смогут вот так обуздать свою гордость. С другой стороны, рабыням гордость не позволена. Это — одна из привлекательных сторон рабыни.
Свободные женщины зачастую боятся рук мужчины, опасаясь того, что может с ними случиться. Вероятно, немногие из них понимают причины их беспокойства, их раздражительности, рассеянности, бессонницы и смятой за ночь постели. А может все наоборот, и они понимают это слишком хорошо.
Немало подушек было пропитано слезами свободных женщин.
Знают и они причину своих слез?
Возможно.
На свободную женщину наложено множество культурных ограничений. Разве не видно, что она порой больше рабыня, чем сами рабыни? А ограничения у нее богаты, узки коридоры, разрешенные для ее движений, крепки узы соглашений, которыми она связана. В состоянии ли она жить, не ощущая невидимых узлов, связывающих ее по рукам и ногам? Как естественно тогда для нее, переполненной не подвергаемыми сомнению предписаниями и ограничениями, оправдывать те стены, внутри которых она живет как узница, заключенная в тюрьму. Как естественна в таком случае ее гордость, ее отчужденность, ее борьба за удержание тех оговорок, что были наложены на нее. Что такое ее желание по сравнению с весом общества? К тому же, разве сложно сыграть достоинство, если в этом есть необходимость? Разве трудно льду обдавать холодом, а камню демонстрировать отсутствие чувств? Как естественно в этих условиях то, что она должна со всей невинностью и убежденностью, а часто с неистовой серьезностью, восхвалять то предательство, которое она совершила, ту борьбу, в которой она предала себя, тот отказ себе, быть самой собой. Как естественно тогда, что она должна конкурировать со своими сестрами в непроницаемости для желаний, в холодности и инертности, в отрицании себя. Насколько великолепна свободная женщина! У нее есть Домашний Камень, чего у рабыни быть не может. Но при этом она остается женщиной, хотя и непреклонно это отрицает. Это продолжает жить в ней. Гены, передающие наследственность, правят в каждой живой клеточке ее тела. Истина, примитивная, древняя, все равно остается истиной. Ее природа остается с нею, потому что эта природа и есть она сама. Не подозревает ли она время от времени, что там, под ее одеждами, прячется рабыня, притворившаяся свободной женщиной? Не слышит ли она время от времени внутри себя плач и крики тоскующей рабыни? Не жаждет ли она, время от времени, ошейника рабовладельца, веса его цепей? Не сознает ли она, что в глубине своего сердца она — его законная рабыня?