— Табань! — заорал Серемидий, сообразив, что происходит.
Но было поздно. Его галера навалилась на нашу. Послышался скрип трущегося дерева, и треск ломающихся весел галеры Серемидия. Наш весла с подвергшегося навалу борта оставались внутри.
— Дурак! Идиот! — бесновался Серемидий.
Лицо Пертинакса побелело от ярости. Я увидел, что его рука потянулась к эфесу меча. Тем временем Серемидий, уже с обнаженным клинком запрыгнул на палубу нашей галеры. Его глаза сверкали яростью. Я вскочил со скамьи и, хотя это могло бы быть расценено как неповиновение, крикнул Пертинаксу:
— Не обнажайте меч!
По видимому, он решил послушаться меня, или своего голоса разума, и с хлопком вбросил свое, уже наполовину вытащенное оружие, обратно в ножны, посмотрел на Серемидия, уже стоявшего перед ним, и, не выказывая страха, сказал:
— Добро пожаловать на борт, благородный Рутилий.
У Серемидия вырвался полный гнева крик, но оглянувшись, он увидел, что ему придется иметь дело с двадцатью озлобленными, жестокими мужиками, готовыми встать рядом со своим капитаном, и вложил меч в ножны.
— Я вижу, — прошипел он, — что Ты, варвар, не только дурак и слабак, но еще и трус.
— Варваром я могу быть, — спокойно проговорил Пертинакс, — но я, ни разу, не дурак, не слабак и, поверь мне, не трус.
— Тогда прикажи своим людям оставаться на местах, — потребовал Серемидий, — и мы проясним этот вопрос.
Еще несколько человек, так же как и я поднялись со своих скамей.
— Всем оставаться на местах! — приказал Пертинакс.
— Нет! — послышались крики сразу нескольких мужчин.
Но рука Пертинакса уже нащупала эфес его оружия.
Серемидий усмехнулся, отступил на шаг и, обнажив меч, встал в стойку. Его тело слегка покачивалось из стороны в сторону в такт движениям судна. Тишину нарушал лишь скрип трущихся бортов двух галер. Команда его корабля собралась у борта и с интересом наблюдала за происходящим. В глазах гребцов я не заметил любви к своему капитану.
Внезапно я ощутил, как палуба слегка двинулась вверх под моими ногами, словно что-то подтолкнуло ее снизу, словно что-то приближалось из глубины, толкая воду впереди себя. Не думаю, что Серемидий или Пертинакс почувствовали это.
— Защищайся, — прорычал Серемидий.
В его голосе я различил, ощутил пыл, ярость, радость уже не раз слышанные мною прежде, не меньше дюжины раз, по утрам, в предрассветной сырости и прохладе, в парках или на Площади Тарнов в Аре. Я понял, что все внимание Серемидия теперь сосредоточилось на жертве, стоящей перед ним, что корабль, дисциплина, Тэрл Кэбот, Лорды Нисида и Окимото, претензии на бывшую Леди Флавию из Ара, или даже поиски прежней Убары Талены, перестали для него существовать. Мне на ум пришло сравнение со слином, охота которого подошла к своему завершению, видящему перед собой табука или верра, загнанного в угол. Могло ли что-то остановить его? Мог ли чей-то приказ, или некое соображение отвлечь его, остановить столь целеустремленный порыв, заставить забыть о жажде крови, с непередаваемой силой вспыхнувшей в нем?
Пертинакс успел обнажить свой клинок лишь наполовину, когда стоявшие борт к борту галеры разбросало в стороны. В промежутке между отпрыгнувшими один от другого кораблей выросла гигантская туша тарлариона. Рептилия вылетела из воды футов на сорок если не больше. По ушам ударил его рев. Несколько похожих на угрей-переростков акул свисали с его боков. Монстр, казалось, на мгновение почти вертикально завис в воздухе в самой верхней точке своего прыжка, а затем рухнул обратно в воду, обдав нас брызгами и подняв волну, перехлестнувшую через борта галер, заполнив их водой почти наполовину. Я отпихнул от себя обрезки стеблей вьюна, теперь вместе с цветами плававшие внутри корпуса корабля. Мы стояли по колено в воде.
Вдруг я почувствовал, что на меня обдало струей горячего влажного воздуха, и понял, что это был воздух, выдохнутый морским монстром в нашу сторону. Он вернулся. Как такое могло случиться? Естественно, от факт, что этот огромный зверь, терзаемый хищниками, страдающий от боли, истекающий кровью, снова появился здесь, не был простым совпадением. Маленькая, по сравнению с остальным телом, голова, посаженная на длинную, несколько ярдов длинной, шею, ходила из стороны в сторону, словно кого-то высматривая своим единственным оставшимся глазом. Это очень напоминало раскачивающуюся змею, подняв голову, изучающую своего противника. Гигант вернулся на то место, где он получил первую рану. Я мог видеть, как акулы взбивают воду своими хвостами, в отчаянной попытке вогнать свои челюсти поглубже в плоть жертвы. Со всех сторон, словно ножи прорезая водную гладь, к месту событий приближались другие плавники. Я услышал крик с галеры Серемидия. Мужчина стоял на палубе и тыкал вверх своим копьем. Длинная шея почти грациозно изогнулась, маленькая для такого огромного туловища голова нырнула вниз, треугольные, усыпанные рядами крошечных, острых зубов челюсти распахнулись, и над морем разнесся дикий полный ужаса и боли вопль поднятого на несколько ярдов в воздух человека. Почти сразу за этим монстр бросил свое гигантское, массивное, блестящее на солнце, терзаемое акулами тело, прямо на планширь галеры Серемидия, вжимая его в воду. Люди с обоих бортов посыпались в море. А затем, обремененный вцепившимися в него акулами, сжимая в челюстях свою, все еще борющуюся и кричащую жертву, тарларион словно кнутом стегнул хвостом по нашей галере, переломив ее пополам. Мы оказались в воде, красной от крови. Даже во рту у меня стоял привкус крови. Я с ужасом увидел, как голова мужчины, плывшего в двух ярдах от меня, вдруг резко ушла под воду.