Проходя мимо Тиртая, девушка отвела глаза и почтительно склонила голову, как приличествует ее статусу рабыни. Если бы он обратился к ней или преградил ей путь, то она опустилась бы на колени. Рабыня всем своим видом, выражением лица, поведением и речью, должна ясно давать понять себе и другим свою правду, то, что она всего лишь кейджера. Она должна быть послушной, обходительной, покорной и красивой. Свободная женщина может говорить и вести себя, как ей вздумается, рабыне этого не позволено. Когда свободная женщина стоит гордо, она может делать это так, как пожелает, независимо, величественно, даже вызывающе. Когда рабыня стоит гордо, обычно это должно продемонстрировать свою красоту окружающим ее свободными мужчинами.
— Девка! — окликнул ее я.
Рабыня повернулась, и на ее лице появилось испуганное выражение. Думаю, она заметила меня, а также скрючившегося на палубе Серемидия, только что.
Жестом я дал ей понять, что ей следует приблизиться к нам.
Казалась, она была поражена, и в то же время почти трогательно благодарна мне за то, что я соизволил обратить на нее свое внимание. В любом случае, я знал, что корабельным рабыням, часто недоставало мужского внимания. И это уже не говоря о моих личных знаниях о рабынях вообще. Это, кстати, очень отличается от жизни частной рабыни, которая может быть тесно переплетена с жизнью ее хозяина. В этом случае она не будет не знакома с его столом и постелью, в которой она хорошо и часто информируется о тепле его рук и тяжести его цепей. Она работает и используется, ценится и празднуется, изо дня в день. Она — его собственность, в самом полном смысле этого слова, желанная, принадлежащая и обладаемая. Смогла бы она уважать мужчину, который не желает ее до такой степени, что не будет удовлетворен ни чем иным, кроме как полным обладанием ею? Неужели она действительно так мало для него значит, что он не хочет сделать ее своей, что не жаждет надеть на нее свой ошейник? Я не обращал на эту рабыню внимания в течение нескольких недель. Однако в этот момент, помимо ее восхищения от того, что ее заметили и позвали, она казалась растерянной и даже испуганной, возможно, потому что в маленьком коробе за ее спиной лежал еще теплый, завернутый в салфетки хлеб, а направлялась она в офицерскую столовую.
Внезапно ее взгляд упал на Серемидия, беспомощно сидевшего на палубе и неспособного подняться самостоятельно. Я не знал, слышала ли она о его судьбе или нет, скорее всего, да, но я был уверен, что это был первый раз, когда она увидела его в таком состоянии. Признаться, мне было любопытно посмотреть, на ее реакцию и ее действия. Я помнил ее еще по Ару. Я вполне мог ожидать, увидеть ее облегчение, возможно, даже восторг от того, что мужчина, которого она боялась больше всего на свете оказался настолько унижен, настолько несчастен и беспомощен.
Разве она не могла бы теперь испытать триумф, безнаказанно изливая на него свое презрение?
Однако она выглядела пораженной, неуверенной, почти испуганной.
— Ты знаешь этого мужчину? — спросил я, все еще не будучи уверен, что она признала в этом согбенном, презренном существе, полулежащем перед нею на палубе, высокого, гордый, темпераментного, грозного красавца Серемидия.
— Да, — прошептала она, — Господин.
Я думал, что у нее теперь будет немного поводов бояться его. Так же как и у меня самого. После выхода из Моря Вьюнов я чувствовал себя на корабле куда более свободно чем прежде. Фактически, теперь уже охромевший Серемидий избегал меня. Может, он боялся, что я собираюсь убить его?
Рабыня с ужасом в глазах уставилась на существо перед нею. Вероятность того, что он сможет доставить ее в Ар и представить суду Марленуса, теперь была исчезающе мала.
Также, теперь, насколько я понимал, у него было мало шансов найти Талену и отправиться с ней в Ар, чтобы получить за это не только премию, но и собственную амнистию.
— Ты улыбаешься! — воскликнул Серемидий.
— Нет, Господин! — сказала она, опускаясь на колени.
Помимо всего прочего, я разглядел ужас и жалость, в испуганных глазах рабыни.
— Эй, девка, — окликнул ее я, а когда он посмотрела на меня, указал на костыль, валявшийся на палубе вне досягаемости Серемидия.
Конечно, у меня не было сомнений, что предоставленный самому себе, он сможет доползти до него, а затем, уже с его помощью, возможно, цепляясь за леер, встать.
Альциноя поднялась, сходила за костылем, вернулась на прежнее место и, встав на колени и почтительно склонив голову между руками, протянула костыль Серемидию.