— Понимаю, — прошептала она.
— Во-первых, тебя не должно было быть на палубе, — сказал я. — Ты бездельничала. Ты тянула время. Ты не ушла вниз вместе со своими сестрами по цепи. Уверен, что после того, как Ты привела себя в порядок, задние части твоих соблазнительных бедер долго целовало стрекало.
— Так и есть! — воскликнула девушка.
— Почему Ты задержалась? — полюбопытствовал я.
— Неужели Господин не догадывается? — спросила она.
От такого ответа во мне всколыхнулось глухое раздражение. Существует тонкая грань между уважением и смелостью, как между смелостью и дерзостью, между дерзостью и неуважением. Я уже прикидывал, как получше отвесить ей пощечину.
— Господин? — спросила Альциноя, совершенно невинно глядя на меня.
«Да, — подумал я, — оплеуха могла бы пойти ей на пользу».
Мне вспомнилось, как она объявляла о своей любви ко мне, о беспомощной любви никчемной рабыни.
Какой лгуньей была эта шлюха в ошейнике!
Возможно ли, что она действительно рискнула встречей со стрекалом, ради того, чтобы подольше задержаться в поле моего зрения? Чтобы подольше побыть в моем присутствии, чтобы побыть ближе ко мне, в действительности, чтобы какое-то время, несмотря на широту палубы и высоту мачты побыть наедине со мной? Даже в тот момент, когда по всему кораблю были натянуты штормовые леера?
Она что, правда, решила, что я окажусь таким дураком, что поверю в сказочку о влюбленной рабыне, о рабыне, которая просит позволить ей быть у ног господина?
Несомненно, она очень сильно боялась, что однажды я мог отвезти ее в Ар, ради назначенной за ее голову премии.
Насколько умна она была в своем ошейнике.
«Возможно, — не без раздражения, подумал я, — мне стоит привести ее в Ар и бросить к ногам великого Марленуса. Ей, конечно, было далеко Таленой, но в иерархии предателей, подмявших под себя блистательный Ар, она стояла довольно высоко».
Да, я говорил ей, что не люблю золота, пахнущего кровью, но, не думаю, что она мне поверила. Мог ли мужчина предпочесть золоту рабыню у своих ног? «Возможно», — ответил я самому себе.
«Могла ли рабыня, — задавал я себе другой вопрос, — на самом деле быть опутана сетями любви?»
Что за абсурд!
Но, с другой стороны, я знал, что никакая любовь не может сравниться с любовью рабыни к своему господину, любовью беззащитной, беспомощной рабыни, которая может быть избита или продана по прихоти ее хозяина.
Разве это нельзя счесть самой глубокой, самой беспомощной, глубочайшей любовью из всех возможных?
Но я знал и то, что любовь рабыни следовало презирать.
Ведь она — рабыня.
— Неужели Господин не догадывается? — повторила она свой вопрос.
— Нет, — отрезал я.
— Я понимаю, — вздохнула Альциноя.
Она, кстати, была не единственной рабыней, которая крутилась вокруг меня. Например, мне частенько попадалась на глаза Иола. Я замечал, что многие рабыни оказывали подобные знаки внимания другим мужчинах. Я не забыл, как несколько дней назад выпороли того парня за страстный поцелуй белокурой рабыни. Он целовал ее с такой страстью, словно она была его рабыней. Ей, кстати, тоже досталось за то, что заигрывала с ним. Как-то раз, улучив момент, когда он не смотрел в ее сторону, девушка последовала за ним. Стоило ему обернуться, как она упала на колени и склонила голову до палубы. А когда она поднялась, в ее глазах стояли слезы. Он дважды бил ее и отталкивал от себя, но каждый раз она возвращалась, разбрасывая свои волосы у его ног.
Однажды Иола осмелилась задеть меня, якобы по неосторожности, после чего, словно в раскаянии и страхе, встала передо мной на колени, прося о прощении. Вскоре после этого я услышал подбадривающие крики мужчин и, обернувшись, увидел что Иола и Альциноя, катаются по палубе, рвут друг у дружки волосы, вопят, пинаются, царапаются и кусаются.
— Гляньте на них, — засмеялся кто-то из моряков, — ну прямо молодые, неспарившиеся самки слина!
— Точно, — поддержал его другой. — В конце весны!
Я предположил, что было бы нелегко растащить этот безумный, катающийся, крутящийся, вращающийся, истерично вопящий, рыдающий, царапающийся, кусающийся клубок, но один из присутствующих сумел поймать одной рукой волосы Иолы, другой волосы Альцинои, и растянуть девок в разные стороны. Но даже тогда они, вопя от ярости, не обращая внимания на боль, не оставляли попыток достать друг дружку ногами.
— Позиция! — внезапно рявкнул кто-то.
Иола и Альциноя немедленно, повинуясь вбитому в них рефлексу, упали на колени, откинулись на пятки, выпрямили спины, расставили колени и уставились прямо перед собой. Ладони рук они плотно прижали к бедрам. Но обе рабыни, помня о присутствии соперницы, попробовали держать колени как можно уже, тем самым пытаясь казаться выше другой, и приближаясь к позе свободной женщины. Дышали они тяжело, с трудом втягивая в себя воздух. Щеки каждой блестели от слез гнева, боли и расстройства. Тела обеих были покрыты царапинами, что нетрудно было заметить, учитывая, что их короткие туники были наполовину разорваны, обнажив их соблазнительные формы. У меня было немного сомнения, что позже к обеим проявят пристальное внимание.