Ну да, мне не раз доводилось слышать, проходя по улице мимо дверей таверны, как оттуда доносятся голоса девушек, в облегчении и благодарности вскрикивающих за кожаными портьерами альковов.
— Итак, я заключаю, — подытожил я, — что тебе нравится жить под угрозой плети.
— Да, — подтвердила Альциноя, — быть объектом для ее применения. Но при этом, конечно, я не хочу чувствовать на себе ее жгучие поцелуи, и сделаю все, чтобы она оставалась на своем крюке. Но понимание того, что она будет использована, если я вызову недовольство, возбуждает меня. Это напоминает мне, что я — рабыня, что должна повиноваться и стремиться, чтобы мною были довольны. Это извещает меня, что любая моя оплошность, любой недостаток в моей работе, любая неряшливость с моей стороны или любое недовольство со стороны моего владельца будут иметь печальные последствия. Разве она не символ доминирования? Разве она не говорит мне, что я — животное, что я принадлежу, что я собственность и рабыня? Возможно, мой господин будет часто протягивать мне плеть для поцелуя, чтобы тем самым напомнить мне о моей неволе.
— Кажется, — улыбнулся я, — тебе может понравиться быть рабыней для удовольствий.
— Это лучше, чем быть рабыней башни, прачкой, ткачихой или поварихой, — сказала она.
— То есть, Ты признаешь себя похотливым маленьким животным? — осведомился я.
— Рабыня для удовольствий, руках своего господина, становится самой счастливой, самой радостной, самой верной из всех женщин.
— Или извивается в его узах, в его шнурах или цепях, — добавил я.
— Да, — согласилась Альциноя, — и это тоже.
Беспомощность, как известно, стимулируют женщину сексуально, иногда почти невыносимо.
— Я надеюсь, что мой господин будет добр ко мне, — вздохнула девушка.
— Он может, если пожелает своего развлечения ради, проявить терпение и довести тебя до самого края желанного облегчения, о котором Ты трогательно и отчаянно будешь его умолять, а затем отпихнуть тебя, оставляя неудовлетворенной, мечущейся в беспомощном расстройстве.
— Только не это! — воскликнула Альциноя.
— Ты — рабыня, — напомнил я.
— Господин! — попыталась протестовать она.
— Возможно, Ты смогла бы попросить красиво, — намекнул я.
— Да, да, да! — поспешила заверить меня она. — Жалобно, отчаянно!
— А он мог бы оказаться добряком, — предположил я. — Кто знает?
— Я постараюсь быть хорошей рабыней, — пообещала бывшая Леди Флавия.
— Только не думай, — предупредил я, — что раз уж Ты — рабыня удовольствия, то избежишь обязанностей обычных рабынь, уборки в доме, приготовления еды, хождения с поручениями, торга на рынке, шитья, стирки, полировки, возможно прядения и вязания, и много чего другого.
— Я была Леди Флавией из Ара, — возмутилась девушка.
— И что с того? — осведомился я.
— И что с того? — возмущенно повторила она.
— Забудь об этом, — посоветовал я.
— Я понимаю, — вздохнула рабыня.
— Кто понимает? — уточнил я.
— Альциноя понимает, — ответила она и добавила: — Господин.
— А в конце дня, — продолжил я, — Ты можешь ожидать, что тебя прикуют цепью к рабскому кольцу твоего хозяина.
— Уверена, он разрешил бы мне спать на его кровати, — заявила бывшая Леди Флавия.
— Такая честь, — хмыкнул я, — для рабыни?
— Господин?
— Уж не думаешь ли Ты, что будешь свободной спутницей? — поинтересовался я.
— Нет, Господин, — отпрянула рабыня.
— Вот и ожидай, что будешь прикована цепью к его рабскому кольцу, на полу, в ногах его кровати.
— Прикованной? — эхом повторила она.
— Как любое другое животное, — пожал я плечами.