Ни для кого не секрет ненависть и презрение свободной женщины к никчемной, презренной рабыне, существу неизмеримо более низкому. С другой стороны, если город пал, его стены рушатся, дома объяты пламенем, а улицы залиты кровью, у свободной женщины, в отличие от рабыни, есть много поводов для страха. Их свобода, обычно столь уважаемая, теперь может привести их к окровавленному клинку, а их головы на пики, вместе с головами мужчин. И нет никого, кто бы защитил их, никого, кто бы спас их. Куда они могут спрятаться от прочесывающих одну комнату за другой захватчиков, от сопящего слина, вынюхивающего ее запах? Нет ничего нового или необычного для них в том, чтобы сорвать с себя одежду, пасть ниц и покрыть ноги победителей поцелуями, прося сохранить им жизнь, вместо того их дразнить. «Ты — рабыня?» — могут спросить такую женщину. «Да, Господин!» — прорыдает она. «Чья рабыня?» — уточнят у нее. «Ваша рабыня, Господин!». Иногда их собственным рабыням-служанкам, которых она так часто оскорбляла, что является обычной практикой со стороны любой свободной женщины, поручают раздеть их бывшую госпожу, связать и отвести ее на проводке к пункту сбора рабынь, у стены или на главной площади, и там бросить ее к ногам завоевателей, чтобы те прижгли ее бедро, оставив там такую же как и у них отметину, и недели на нее ошейник. «Я — свободная женщина!» — могла бы кричать пристыженная, оскорбленная пленница. «Как смеете вы вести меня, свободную женщину?» — могла бы она спросить рабынь. Тогда свободную женщину бросают на живот, прижимают меч к ее шее и затем заносят его для удара. Несомненно, это — благородная смерть. «Пожалуйста, пощадите меня, Господин!», — кричит свободная женщина. «Господин?», — уточняет мужчина. «Да, Господин! Господин!», — плачет женщина. Женщину грубо переворачивают на спину. Глаза мужчин блуждают по ее телу. Она дрожит. Сможет ли она понравиться им? Подойдет ли она им как рабыня, хотя бы минимально? «Заберите ее, — говорит один из мужчин, — Заклеймите ее и наденьте ошейник. Возможно, из нее выйдет кувшинная девка». Рабыни смеются и тянут свою бывшую хозяйку в сторону. Сказав «Господин», обращаясь к мужчине, разве она не признала себя рабыней? В таком случае ее маскарад свободы закончился. Говорят, что многие свободные женщины, а возможно и все, являются простыми рабынями, осмелившимися скрывать свою сущность под аксессуарами свободных людей. Ну а если так, то не лучше ли будет им, наконец, познать клетку, цепь, веревку и плеть.
В тянущемся мимо меня караване я заметил белокурую рабыню по имени Сару. Она то и дело немного приподнимала голову, и ее взгляд отчаянно метался по лицам стоявших вокруг мужчин.
В тот момент, когда она оказалась рядом со мной, караван на мгновение остановился. Одна из девушек впереди упала, оступившись встав на камни крутой тропы. Подъем им предстоял не легкий.
— Благородный Господин, а где Господин Пертинакс? — услышал я ее жалобный шепот, обращенный ко мне. — Вы знаете его? Нет ли его где-то поблизости? Расскажите ему обо мне, пожалуйста, расскажите ему о рабыне Сару!
— Помалкивай, — шикнул я на рабыню.
Конечно, она знала, что не должна была говорить в караване. Я имел право ударить ее за нарушение, но не сделал этого. Любой свободный человек наделен правом наказать неправедную рабыню. Это, если можно так выразиться, помощь ее хозяину. Безусловно, я понятия не имел, где мог в данный момент находиться Пертинакс, за исключением того, что он где-то с тарновой кавалерией. Разве рабыня сама не могла предположить того же? Впрочем, возможно, нет. Рабынь обычно держат в невежестве. А вот вы бы стали тратить время на то, чтобы делиться информацией с кайилой, тарском или слином?
К тому же, какое ей, рабыне, было дело до местонахождения свободного мужчины? Чем Пертинакс мог бы быть для нее, или она для него?
Чуть позже, услышав в нескольких ярдах впереди, почти у самого конца причала и начала тропы, ее вскрик, полный боли и страдания, я заключил, что ее неосмотрительность настигла ее. Один из подростков пани, шедший позади нее, вероятно, подкравшись незамеченным, подслушал ее разговор и нанес несколько стремительных ударов по ее левой руке и шее. Дальше она шла, низко опустив голову, не глядя ни вправо, ни влево. Я предположил, что теперь она, как и положено, не посмеет открыть рта, отлично помня о запрете на разговоры. Ей оставалось только надеяться, что она не была отмечена каким-то способом, чтобы ее можно было бы примерно наказать в конце восхождения.