Тысячи, предположил я, были бы рады узнать о том, что некогда гордая Талена из Ара, а ныне рабыня, связана и дергается под плетью, рабской плетью, примененной к ней теперь совершенно справедливо. У меня не было особых сомнений в том, что властная и требовательная Талена достаточно часто отправляла под плеть своих собственных рабынь. Теперь же она, такая же простая рабыня, как некогда они, сама превратилась в объект для ее приложения.
— Я прошу милосердия, — всхлипнула Адрасте.
Я и не подумал отвечать, позволяя ей представить то, что могло бы быть сделано с нею.
— Пожалуйста, не наказывайте бедную рабыню, — взмолилась она.
— Разве Ты не солгала? — уточнил я.
— Простите меня, Господин!
— Плеть, — сказал я, — превосходный атрибут для того, чтобы поощрить в рабыне сознательность и желание понравиться, рьяное желание понравиться. Уверен, Ты и сама замечала это в своих собственных рабынях.
— Пожалуйста, не наказывайте меня, Господин, — взмолилась Адрасте.
— Почему нет? — полюбопытствовал я.
— Я не хочу, чтобы меня пороли, — прошептала она.
— А какое мне до этого дело? — спросил я.
Из ее глаз внезапно брызнули слезы, и тонкие, изящные пальцы вцепились в прутья решетки, сквозь которую она жалобно смотрела на меня.
— Но Вы же не отправили бы меня под плеть, не так ли? — осторожно поинтересовалась девушка.
— Думаю, более вероятно, что я предпочел бы связать тебя и сделать это лично, — сообщил я ей.
— Конечно же, нет! — воскликнула рабыня.
— Знай, что Ты опознана, шлюха, — объявил я, — прежде бывшая Таленой из Ара.
— Нет! — заплакала она. — Нет!
— Ты нуждаешься в исправлении, девка, — усмехнулся я. — Так что я, пожалуй, пойду за рабской плетью.
— Пожалуйста, не надо, Господин! — взмолилась Адрасте.
Я вернулся.
— Рабыня, — позвал ее я.
— Да, Господин.
— Кто я? — спросил я.
— Каллий, — прошептала бывшая Убара, — Каллий из Джада, косианец, копейщик, капрал, гвардеец, оккупант, часовой в Центральной Башне.
— Так-то лучше, — похвалил я.
Охваченная ужасом и страданием, она попыталась подняться, но тут же снова упала на колени ударившись головой о низкий потолок конуру. Эти конуры сделаны так, чтобы не позволить рабыням стоять на ногах. Мокрые дорожки слез блестели на ее щеках. Рабыня снова отчаянно вцепилась в прутья, причем так, что побелели костяшки ее пальцев. Она изо всех сил прижалась лицом к решетке.
— Итак, кто Ты? — спросил я.
— Но Вы же знаете! — всхлипнула она.
— Скажи это сама, — потребовал я.
— Когда-то я была Таленой из Ара, — шептала бывшая Убара.
— Верно, — подтвердил я.
— Дорогой Каллий, — попросила она. — Пожалуйста, не говорите никому!
— Ты забыла добавить «Господин», — указал я.
— Пожалуйста, Господин, — быстро исправилась Адрасте. — Не говорите никому!
— Тебе известно, что за твою голову назначена награда? — осведомился я.
— Да, — прошептала она, испуганно втянув голову в плечи.
— Вот моя рука, — сказал я, поднося ладонь к часто поставленным, узким, но крепким прутьям, подходящим для того, чтобы удержать женщину. — Поцелуй ее почтительно и оближи, сначала ладонь, а потом с тыльной стороны.
Она протолкнула насколько смогла лицо сквозь решетку и тщательно работая своим маленьким языком, поцеловала и облизала мою руку, сначала ладонь, а затем и тыльную сторону, после чего, не отрывая от меня взгляда и продолжая держаться за прутья, отползла вглубь конуры.
— Пожалуйста, не говорите никому, кто я такая на самом деле, — снова попросила девушка.
— Сделай я так, — пожал я плечами, — и можно не сомневаться, что меня немедленно убьют другие, начав драку всех против всех за обладание тобой. Будет большое кровопролитие.
— Мы далеко от Ара, — напомнила мне рабыня.
— И по этой причине тоже, — кивнул я.
— До тех пор пока я просто Адрасте, — сказала она, — мы оба в большей безопасности.
— Как вышло, что Ты оказалась в руках пани? — поинтересовался я.
— Вы ведь с Коса, и отлично знаете о восстании, — вздохнула женщина, — и о его успехе.
— Само собой, — подтвердил я, не без сожаления.
— Меня предали, — заявила она, — злодей Серемидий и ненавистная Флавия из Ара, изменница, которую я считала своей подругой, также и другие, решившие передать меня бунтовщикам, обменяв на их собственную амнистию или бегство.
Пока она не сказало ничего для меня нового. Ее слова только подтвердили рассказ Альцинои.
— Но на крыше Центральной Башни, — продолжила бывшая Убара, — произошло что-то непонятное, внезапно стало темно, в возникшей неразберихе меня кто-то схватил, и я потеряла сознание. А очнулась я уже за деревянным частоколом, где-то посреди северных лесов, раздетая и в цепях, среди других рабынь, во власти этих странных, непонятных мужчин, называющих себя пани. На мне был ошейник, я была порабощена, и ничем не отличалась от других, как если бы я могла быть не больше, чем ими.