— Тем не мене, я уверен, что Ты хочешь свободы, — настаивал я.
— Я не мужчина, — вздохнула Альциноя. — Я — женщина!
— Даже в этом случае, — пожал я плечами.
— Нет, — мотнула она головой, — тысячу раз нет! Я познала пустоту и одиночество свободы, ее претензии, эгоизм и неуверенность, смятение, тесноту, неопределенность и двусмысленность, отсутствие цели, значения и идентичности!
— Это верно, — согласился я, — у рабыни есть цель и значение. И они довольно ясны. Также верно и то, что это ожидается от нее, ясно и без сомнений, поскольку она та, кто она есть. Это столь же ясно, как ошейник на ее шее.
— Это неотъемлемая часть и моего пола и моего сердца, — заявила Альциноя. — Это — древняя и неотъемлемая часть моего тела, жаждущая принадлежать, стоять на коленях, уважать, подчиниться, служить, ублажать, находиться у ног господина, именно там, где я хочу быть!
— Но ведь свобода драгоценна, — напомнил я.
— Да, — не стала отрицать она, — так же, как и неволя.
— Я слышал об этом, — кивнул я.
— Найдется ли женщина, которая не хочет принадлежать, — спросила Альциноя, — которая не жаждет господина?
— Некоторые свободные женщины, я предполагаю, с тобой не согласятся, — заметил я.
— Такие заявления ожидаются от них, — усмехнулась рабыня, — и даже требуются. Какому они подверглись бы остракизму и презрению, если бы они не высказывались в таком духе! Их бы изгнали из общества, а еще скорее, передали бы работорговцам.
— Но некоторые, — сказал я, — могли бы оказаться достаточно честными или наивными, чтобы подписаться под такими словами.
— Тогда, — хмыкнула она, — пусть они окажутся у ног мужчины, раздетые и с его ошейником на горле. Пусть они узнают, что это такое, а затем исследуют свои чувства снова.
— А разве они не покроют свои цепи слезами? — спросил я.
— Покроют, — согласилась рабыня, — а затем поцелуют эти цепи, удерживающие их, столь беспомощно, и столь надежно!
— Многие свободные женщины, — сказал я, — боятся ошейника.
— И при этом жаждут его! — добавила Альциноя.
— Возможно, — не стал спорить я.
— Многие бывшие цивилизованные женщины, образованные и рафинированные, точно так же как и варварски, неграмотные и примитивные, не способные даже правильно говорить по-гореански, оказавшись в цепях на рынках Ара, оплакивали свою судьбу, — сказала она, — но еще не успевал Тор-ту-Гор пройти и половины своего пути, у них у всех оставалась только одна общая черта, их подчинение рабовладельцам, любовь к их ошейникам и страх того, что их могут освободить.
— Тебе не кажется, что Ты накладываешь свои взгляды и ценности на всех сразу? — поинтересовался я.
— Я оставляю это другим, — ответила Альциноя.
— Понимаю, — кивнул я. — Но говоришь ли Ты сейчас от лица всех женщин? — уточнил я.
— Да, — заявила она.
— Возможно, Ты и права, — кивнул я.
— Вне зависимости от того, что могло бы быть правдой в этих вопросах, — продолжила девушка, — для тех из нас, кто является рабынями, сознают, что они — рабыни, рады быть рабынями и чья жизнь не была бы полной в любом месте кроме как у ног мужчин, не будьте жестоки к нам, не завидуйте нам из-за наших ошейников!
— Ты готова быть собственностью?
— Целиком и полностью, — подтвердила она, — и со всей беспомощностью!
Я окинул Альциною оценивающим взглядом, не говоря ни слова и не отпуская ее.
— Разве это неправильно, что рабыня может хотеть быть рабыней? — спросила девушка.
— Нет, — ответил я. — Ничего неправильного в этом нет.
— Тогда держите меня в ошейнике! — воскликнула она. — Я принадлежу ему, я хочу этого.
— Но мне Ты не принадлежишь, — напомнил я ей, и Альциноя, зарыдав, снова прижалась к моей груди.
Я обернулся и взглянул на ту, что когда-то была Убарой Ара.
— А может и Ты, Адрасте, — поинтересовался я, — получишь удовольствие, служа голой в ошейнике на чьем-нибудь банкете?
Та стремительно отвернулась.
Я оторвал от себя Альциною, но она скользнула на полированный деревянный пол и, встав на колени, обхватила мою ногу, прижавшись к ней щекой.
— Господин, Господин, — причитала девушка.
Я снова расцепил ее руки и придержал, разведя их в стороны и глядя с высоты своего роста на стоявшую на коленях у моих ног рабыню. Затем, не выпуская ее руки из своих, я приставил правую ногу против к левому плечу девушки и отпихнул ее от себя. Завалившись на пол рабыня она повернула голову и, сквозь слезы посмотрев на меня, прорыдала: