— Я заключаю, — усмехнулся я, — что тебе теперь нет нужды совершать вояж к Концу Мира, поскольку он, если можно так выразиться, уже здесь.
Он пробормотал что-то, но слова его разобрать было невозможно, потому что его был рот прижат к шее девушки прямо под ее волосами.
— Полагаю, что Лорд Нисида, а возможно и Тэрл Кэбот, подозревали о твоем интересе к этой рабыне. В противном случае, ее присутствие здесь иначе как случайностью не назовешь. Ты вообще слушаешь меня? Она — хорошо сложенная рабыня, но Ты, вероятно, мог бы пойти в ближайший работорговый дом и обменять ее на лучшую, само собой, доплатив монету — другую.
— Нет, — предположительно сказал он.
— Честно говоря, мне не по душе ее туника, — признался я. — Слишком уж она длинная, плотная и совершенно непрозрачная. Шелковая тряпка куда лучше напомнила бы ей, что она — рабыня.
Тогда мужчина отстранил ее на вытянутые руки и принялся любоваться. Его глаза блестели от восхищения.
— Какого цвет у нее глаза? — полюбопытствовал я, то так и не получил ответа, поскольку они снова прижались друг к другу.
Как я позже установил, глаза у нее были карими, а в тот момент мне показалось, что общаться с Каллием у меня не получится.
— А она все еще белый шелк? — поинтересовался я.
— Не знаю, — пробормотал он.
— Уверен, тебе интересно, — предположил я.
Безусловно, белошелковые рабыни крайне редки.
Поняв, что из общения с Каллием толку все равно не будет, я решил попробовать поговорить с рабыней.
— Ей можно говорить? — осведомился я у косианца.
— Да, — отозвался он. — Конечно.
Признаться, поведение Каллия меня начало тревожить. Очевидно, что он ответил на мой вопрос не задумываясь, а точнее необдуманно. В любом случае, все выглядело так, что он предоставлял ей постоянное разрешение говорить. Конечно, так поступают многие рабовладельцы, но это делается с пониманием того, что это разрешение может быть отозвано в любое время. Он даже не заставил рабыню ждать, не дал ей какое-то время помучиться в нехороших предчувствиях, прежде чем огласить свое решение данного вопроса. Однако, хотя многие хозяева рабынь действительно предоставляют своим девушкам постоянное разрешение говорить, но есть немало и тех, кто этого не делает, и ожидают, что кейджера, по крайней мере, при нормальных условиях прежде чем заговорить спросит на это разрешения. Найдется немного того, что дает женщине понять яснее, что она действительно рабыня, чем то, что она не может заговорить без позволения своего владельца.
— Рабыня, — позвал я.
— Господин? — откликнулась она.
— Ты — белый или красный шелк?
— Белый, белый, белый! — отвечала девушка, в промежутках между поцелуями, а затем принялась облизывать плечо своего хозяина, по-видимому, таким образом, подобно животному, признаваясь в любви и пытаясь выпросить для себя еще немного его ласки.
Ее ответ показался мне достаточно ясным. Похоже, что ее вполне сознательно сохраняли белым шелком. Правда, глядя на ее поведение, на блеск пота, покрывавшего ее тело, на алчность и пыл ее поцелуев, на влажность волос, откинутых назад и обнаживших шею, мне было трудно поверить в то, что она оставалась белым шелком. Как уже было упомянуто, белошелковые рабыни — редкость несусветная. Зачастую в работорговом доме таких просто нет ни одной.
Учитывая внешность этой рабыни, более чем заметную, хотя я видел многих и получше, мне казалось маловероятным, что она действительно могла быть белым шелком. Ее тело, его восхитительность и живость, ее движения и то, как она льнет к мужчине, трется об него, его жалобные стоны и отчаянные касания, все это не предлагало девственности. Безусловно, данный факт легко проверяется, и любой работорговец знает, как это делается. Но если она и вправду все еще была белым шелком, было бы интересно поразмышлять на тему, во что она могла превратиться, после того как, став красным шелком, падет жертвой непреодолимых рабских огней. Как легко можно управлять рабыней, контролировать ее, когда в твоих руках такой мощный стимул! Должна ли она ждать? Захочет ли хозяин удовлетворить их, и как часто, и каким образом, и до какой степени? Красношелковую рабыню, прежде чем выставить на сцену аукциона, зачастую могут лишить мужского внимания на несколько дней, скажем, на четыре или пять, чтобы она корчилась в опилках с неподдельной страстью, еще жалобнее тянула руки к покупателям, воя о своих потребностях.
— Тебе уже давали рабское вино? — спросил я.
Этот вопрос мне показался более чем разумным, учитывая их крайне опрометчивые действия, которые могли бы привести Каллия и его рабыню к не совсем желательным последствиям. К таким вопросам лучше подходить с трезвой головой, чего как раз в данный момент не наблюдалось. Тем более этот вопрос следовало задать, поскольку эта белошелковая рабыня не казалась жаждущей долго оставаться в этом статусе.