— Боюсь, дорогой Каллий, — сказал я, — что Ты проявляешь слабость.
— Я? — удивился тот.
— Ты забываешь, что эта фигуристая маленькая штучка, которую Ты с таким усердием тискаешь, не свободная женщина, облеченная уважением и достоинством, а животное, никчемная рабыня и только это.
— Но разве она не прекрасна? — спросил Каллий.
— Я видел многих и получше, — пожал я плечами, — на полках, в клетках и на сцене торгов, даже на прилавках низких рынков.
— Я уверен, она — самая красивая женщина в мире, — заявил Каллий.
— Не для всех, конечно, — поправил его я.
— Кто может быть лучше? — спросил он, не скрывая раздражения.
— Тысячи, — бросил я.
— Кто, например? — спросил он. — Можешь назвать?
— Разумеется, — кивнул я. — Как насчет той варварки из «Морского Слина», стройной брюнетки, изящной пага-девки, по твоему приказу скинувшей камиск прямо перед тобой?
— Она даже не может толком говорить по-гореански, — возмутился Каллий.
— Этому не сложно научиться, — указал я, теперь уже раздражаясь сам.
— Ну вот и пусть ее регулярно бьют плетью, — проворчал косианец, — пока ее дикция не станет приемлемой.
— Возможно, твоя Альциноя тоже могла бы стать лучше, если бы почаще встречалась с плетью, — заметил я.
— Господин! — попыталась протестовать Альциноя.
— Мне показалось, или я услышал, что рабыня заговорила без разрешения? — поинтересовался я.
— Нет, — ответил Каллий, — она может говорить, когда ей потребуется, пока я не отменю такое разрешение.
— Не уверен, что у нее было время, чтобы заработать такую привилегию, — хмыкнул я.
— Тем не менее, я ей это предоставил, — заявил мой товарищ.
— Слишком быстро и слишком легко, — высказал я свое мнение.
— Уверен, Ты видишь, — сказал Каллий, — насколько она прекрасна!
— Есть много тех, кто лучше ее, — пожал я плечами, — вспомни, например, ту варварку из «Морского Слина», слушавшую твою историю.
— Я не могу даже начать сравнивать ее с Альциноей, — отмахнулся он. — И она даже не гореанка.
— Думаю, что теперь ее уже можно считать гореанкой, — сказал я. — Теперь она не больше, чем одна из многих гореанских рабских девок носящих ошейник.
— Признай, что она красива, — потребовал Каллий.
— Красива, — не стал отрицать я.
По тону его голоса я понял, что мне было бы лучше признать это. Тем более что она действительно была настоящей красоткой.
— Очень красива, — настаивал мужчина.
— Возможно, — ответил я, — но сейчас мне трудно судить об этом. Посмотри, какая она потная и возбужденная, а ее волосы мокрые и слипшиеся. Да еще вся в следах от веревок.
Я бы отметил также, что ее тело пылало желанием. Безусловно, это только добавляет привлекательности рабыне.
— Вероятно, — предположил я, — Ты подумываешь о ее освобождении.
— Нет, — воскликнула рабыня, явно напуганная моим предположением. — Не надо меня освобождать, Господин! Оставьте меня себе! Я — ваша рабыня! Я принадлежу вам! Ваш ошейник уже на моей шее! Он заперт на мне, и я не могу его снять! И я не хочу снимать этот ошейник! Я хочу, чтобы он оставался на своем месте, чтобы все могли видеть, что я — рабыня, и что Вы — мой господин! Я люблю свой ошейник! Я горжусь им! Я хочу принадлежать! Я хочу чтобы Вы мною владели, полностью и без оговорок. Я знаю, что я, всей своей красотой, кровью, мыслью, мечтами, потребностями, естественная собственность мужчин, ваша собственность, и только этим я хочу быть!
Он снова отстранил ее удерживая на вытянутых руках. Они стояли на коленях друг напротив друга на темных, отполированных досках пола.
— Что Вы видите? — засмеялась девушка.
— Рабыню, — ответил он.
— Да, Господин! — рассмеялась Альциноя еще радостнее, и наклонилась вперед, насколько могла, попытавшись дотянуться до него своими губами.
— Я не дурак, — предупредил мужчина.
— Конечно, нет, Господин! — воскликнула она.
Несомненно, это был намек на известную пословицу о том, что, только дурак освобождает рабскую девку.
— Всю свою жизнь, — заявил Каллий, — я ждал такую рабыню.
— Всю свою жизнь, — повторила за ним девушка, — я ждала такого господина.
— В таком случае, почему я должен освободить тебя? — осведомился он.
— Вы не должны, — ответила Альциноя.
— И не буду, — заверил ее Каллий.
— И рабыня благодарна за это, — прошептала она.