— Да нет. показалось вам. Никого они не покрывают. Просто знают по опыту — лучше помалкивать. А то беды не миновать. Они ведь что думают? Понаедут из города и засудят! Как при Салтыкове-Щедрине, так и сейчас. Город Глупов-с!
— Вы думаете, Афанасии убил? Мать своих детей? Молодую пригожую бабу?
— Та кто же его знает. Мать, не мать… Тут в деревне, каждый мужик бухой может человека убить. Сто первый километр…
— А может приревновал? Вы ничего не замечали? Может, кто ходил к ней?
— Кто же тут ходить будет? Тут же все на виду.
— Молодая баба. Одна. То да се. Может все-таки что слыхали?
— Ходил слушок, но скорее всего брехня. И говорить не хочу.
— Уж лучше скажите, все равно узнаю.
— Говорили люди. Прокопий к Федотье заглядывает, свекор.
— К снохе?
— Раньше это часто было. Снохачество называется. Когда свекор со снохой…
Вышел от учителя, пошел к Прокопию. Тот на работе. Пелагея в дом не пустила. Глаза испуганные.
— Ничего я не знаю, мужа дома нет.
Изробленная баба. Простая. Неужели врет?
Снохач? Это уже что-то. А убийство тут причем? Свекор сноху задушил? А зачем? Себе на шею внуков вешать? Пли муж узнал и рассвирепел? Сидеть Афанасию в тюрьме. Так и так. Надо Приходько подключать. Иначе толку не будет.
В прокуратуре говорю Приходько: Никитич, поговори с моим подследственным. Повоздействуй. Не хочет признаваться. А припечь мне его нечем. Все равно посадят, конечно. А меня осрамят.
— А что, крепкий орешек?
— Он не орешек, он попугай. Талдычит одно и тоже. Два часа в прошлый раз повторял. Кто-то шибко умный ему посоветовал. Психологически, понимаешь, сильно действует. И не молчит. И дурак вроде. Не убивал, не убивал… Если он так и на суде будет бубнить, нехорошее впечатление у судьи будет.
— Ладно, Шурик, только для тебя завтра провернем. Бутылку можешь уже сегодня купить.
— За мной не постоит.
Домой пришел злой. Начал картошку чистить — порезался. Кровищи на пол накапало…
Вот черт, пристало — опять страшный сон видел. В погреб спустился. А там беременная Пелагея на крюке висит. Старая, в морщинах вся, кожа дряблая, волосы разметались. За руки повешена. А лысый дед — Прокопий, в одних трусах, ее по огромному животу длинным прутом стегает. Во рту у бабы тряпка. Сиськи отвислые трясутся. Прут свистит.
Прокопий бьет и ругается: Ты пиздота старая, где брюхо нагуляла? Синюха. С солдатней спуталась…
Тут во мне огонек и запылал. Подошел к нему сзади и спустил трусы. А он услужливо заюлил и зад отклячил. Пелагею сек, а мне по-рабски улыбался. Затолкал я кол в его тощий зад… Он заверещал. Пробормотал: Так точно, Ваше Благородие. Ваше право. Мы на эти дела всегда согласные…
Кончил я в тот момент, когда Пелагея выкинула. Как будто осьминоги из нее выпали. И по земляному полу расползлись.
Даже записывать страшно. А вдруг прочитает кто?
Прочитает? Кому ты нужен? Раз в жизни самому себе правду сказал и испугался.
Осьминоги. Откуда они ко мне в сон приплыли? Видел этих тварей в аквариуме в Москве. До сих пор противно.
Интересно, есть в погребе дно? Там я уже, или только на подлете?
Поговорил я с Прокопием. Был он на самом деле не тощий. В теле мужик, рыхлый. И не лысый еще. Себе на уме. Но глуповатый. И совершенно спившийся. Снохач? Нет, этот и свою жену последний раз двадцать лет назад раздетую видел.
И Приходько ничего не добился.
— Молчит твои Липкин. Здоровый черт. Заладил… Как заведенный. Интересно было бы узнать, кто его завел.
— Слушай, Никитич, — говорю. — Ты мне разрешишь дело без признания в суд передать?
— Нежелательно. Ты не мудри! Я уже давно в уголовке, всякого навидался. Бывает и не поймешь ни черта, а вот он — труп. Кого-то наказывать надо. Потому что, если не накажешь, все село решит — ослабли они. А мы не ослабли! Советское правосудие крепко как никогда… Нам по-хорошему все равно, кто сидеть будет. Сын ли, отец или дух святой. Взять с них нечего. А порядок и уважение к власти мы защитим…
— Ладно, Никитич, не кипятись, как-нибудь справлюсь.
— Ты с этим делом не тяни, на тебе еще пять дел висят… Поживей! А бутылка — все равно за тобой. Парень крепкий, рука болит. Такому бабу задушить, как мне два пальца.
Был в Столетово. Говорил с братом Афанасия, Мишкой.
— Михаил Прокопиевич, Вы мне скажите, что, Федотья и Афанасий хорошо жили, не ссорились?
— Чаво? Ничего жили. Как все.
— Может к Федотье ходил кто?
— Чаво? К Федотье? Так кто же к ней пойдет. У нее же муж есть… Ноги бы переломал.