— Но в смерти офицера нет ничего подозрительного — она наступила от естественных причин, верно?
— Если верить коронеру.
Он не ожидал, что у него вырвутся эти слова, но она умела вытягивать из людей необдуманные фразы. Теперь Робин глядела на него, слегка прищурив глаза и, похоже, делая какие-то выводы. С ней нужно быть осторожнее, понял Росток. В конце концов, не исключено, что она знает больше, чем хочет показать.
41
Николь чудом увернулась от первого удара, вжавшись в угол.
Но Светлана была настроена решительно. Она прокричала что-то нечленораздельное на своем родном языке и опять занесла нож. Загнанная в угол, Николь умоляла о пощаде. Она подняла одну руку, защищая лицо, а другой пыталась нащупать что-нибудь. В последний момент, когда нож уже опускался, ее пальцы наткнулись на ручку кувшина. Без лишних раздумий она ударила им по руке Светланы. Нож отлетел к противоположной стене. Светлана повернулась, чтобы вернуть себе оружие. Николь схватила ее за юбку, но только вырвала лоскут ткани. Старуха в ярости закричала, когда Николь набросилась на нее, схватив за костлявое колено и повалив на пол. Затем послышался гулкий удар черепа о деревянные доски, и стало тихо.
Светлана недвижно лежала на полу, протянув руку к ножу. Николь ждала, готовая действовать при малейшем шевелении. Старуха была жива? — Николь слышала ее дыхание. Теперь она казалась такой хрупкой: даже не человеком, а оболочкой человека. Ноги, выглядывающие из-под юбки, были облачены в старомодные чулки до колен. Теперь, когда опасность миновала, Николь ощущала сострадание к этой женщине. Несомненно, ее ярость была вызвана любовью и ревностью.
Николь медленно встала на ноги. Она нагнулась над женщиной и нежно провела рукой по ее волосам.
— Все хорошо, — сказала она, когда Светлана открыла глаза. Я хочу уйти отсюда. Понимаете? Уйти. Вы мне поможете?
42
— Полагаю, ты записывала беседу с Керенским, — сказал Росток. Они с Робин ехали по Миддл-Вэлли.
— Конечно.
— Я бы хотел получить копию пленки.
— А ты разве не делал заметок?
— Люди нервничают, когда видят, что полицейский что-то пишет за ними.
— Я, кстати, тоже это заметила.
— К тому же, Роман мой старый друг. Я решил, что всегда могу навестить его еще раз, если мне понадобятся какие-то записи.
— Если его легкие не откажут раньше, — заметила она.
— Также мне хотелось бы получить копию распечатки по телефонным звонкам.
— Будет сделано. Что еще?
— Расскажи мне, откуда ты берешь информацию, — сказал Росток. — Все то, что ты узнала об Иване и Николь. То есть, я понимаю, что у тебя человек среди помощников коронера, но криминальные сведения обычно доступны только для представителей правоохранительных органов, не говоря уже о психиатрах из клиники, которые раскрывают свои врачебные тайны только в зале суда.
— Вообще-то, нам не положено раскрывать свои источники.
— Брось. Хочешь работать со мной — будь добра, расскажи, кто тебе помогает.
— Это какой-то обман, или что? Ты делаешь вид, что сотрудничаешь, а на самом деле хочешь узнать о моих источниках?
— Боже, ты такая же недоверчивая, как и я, — усмехнулся Росток.
— Сочту это за комплимент.
— Если тебе от этого легче… А теперь рассказывай, откуда твои сведения.
— У нас на станции есть человек, консультант по имени Гамильтон Уинфилд, и у него какие-то невероятные связи. По-моему, он знает всех — действительно всех.
— Могу назвать тебе человека, которого он не знает — я.
— Если он и не знаком с тобой лично, то может узнать о тебе все: от номера банковского счета до личного дела в школе, последней оценки рабочих характеристик, размера обуви, и даже сорта хлопьев, которые ты ешь на завтрак, и название последнего фильма, который ты взял в прокате.
— Он действительно все это может?
— В нашем деле это нормально.
— Тогда откуда мне знать, что он уже не разузнал? Робин удивилась, словно ей это действительно не приходило в голову.
— Если и так, — мягко проговорила она, — то со мной он не поделился.
Они доехали до окраин Миддл-Вэлли, где город плавно сменялся индустриальной пустошью, ограничивавшей Скрантон.
— Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о Уинфилде, — добавила она после небольшой паузы. — Он старик, ему лет семьдесят-восемьдесят. Когда-то был знаменитым иностранным корреспондентом — думаю, отсюда его связи. Могу достать тебе копию его резюме, если хочешь. А куда мы едем?
— Увидишь, когда доберемся. Дай мне свой диктофон.