Князь Рясный шутил епископу, называл его по имени и по отчеству, как и в молодости.
— Великолепно вы, Александр Николаевич, отучили дам наших.
И тут же к дамам с шуткою:
— Вы, господа, владыку измучили, разве ж можно так!..
— Мы обожаем его…
— Так вы хоть издали…
И в монастыре дамы сердились на Иоасафа, надеялись повеселиться, и вдруг не епископ, а монах, и с монахами время проводит, а не в обществе.
За все время один только раз Иоасаф разговорился в лесу с дамами.
С Николкой гулял и встретил княжну Рясную с Костицыной и с Зиночкой.
Княжна подошла просто, — приняла благословение и заговорила попросту, как с хорошим знакомым.
Сердце оборвалось у Николки, когда увидал Костицыну.
Спросила княжна епископа:
— Отчего вы, владыко, от нас прячетесь? Разве мы вам мешаем?..
— Вы — нет, и Вера Алексеевна — тоже нет, и Зиночка, а дамы, меня обожающие, те мешают мне отдохнуть.
Обидчивым тоном, слегка капризным — сказала Костицына:
— Простите, владыко, а мы разве не дамы?..
— Конечно, дамы… но…
— Мы тоже вас обожаем, что же нам остается делать, как не обожать вас, — любить безнадежно, — обожаем вас…
Иоасаф продолжал разговаривать, из замкнутого сразу сделался общительным, веселым и остроумным. Костицына взглядывала на молчавшего Николку, — ему казалось, что она разглядывает его, и опять, точно десять лет назад, почувствовал он себя беспомощным послушником, не знающим, о чем говорить и как. От досады и от внутренней злобы на самого себя, чувствовал, как стучала кровь в висках и сердце падает гулко. Точно не игумен, а послушник перед Феничкой — перед Костицыной был Николка.
Костицына также просто заговорила и с Николкою. И опять он услышал те же слова, старающиеся заглянуть в него, расспросить, узнать что-то большее, чем на самом деле есть. Но только Феничка тоже застенчиво его спрашивала, а тут настойчивость чувствовалась женская.
Иоасаф с княжною впереди шел, а Костицына с Зиночкой и с Николкою сзади.
— Я любопытна, отец Гервасий, очень любопытна. Вы обязательно должны рассказать мне, почему вы в монастыре, что вас заставило постричься… Я бы убежала перед постригом, обязательно бы убежала. Я одного поэта знала, тот от неудачной любви пошел в монастырь, а перед постригом через ограду ночью удрал.
Иоасаф под свою защиту Николку взял и, прислушиваясь к словам Костицыной, отвечал за Гервасия:
— Отец Гервасий, Вера Алексеевна, человек простой, и причины у него простые, он из духовных, ну, вероятно, вера в крови у него, от предков, вот он и остался в монастыре.
Николка односложно отвечал, коротко, а говорила только Костицына с Иоасафом про игумена:
— Но вы посмотрите, владыко, какой отец Гервасий красивый, — разве бы его не любили женщины? Женщинам, правда, не всегда красота в мужчине нужна, их манит сила, энергия, упорство, но разве у отца Гервасия этого нет?.. Женщина это сразу чувствует.
И когда разговор вплотную подошел к Николкиной жизни и ему нужно было отвечать, епископ, заметив отчаянное смущение и неловкость его, сказал Костицыной:
— Вы, Вера Алексеевна, слишком женщина, а отец Гервасий инок, вы не забудьте этого, и если что у него было когда в жизни, то это так глубоко замуравлено в душе, как в склепе, что заставить его сказать что-нибудь — невозможно и прежде всего нельзя в человеке пробуждать старую боль. Если инок сумел себя уберечь для господа, то совращать его с пути смирения и воздержанности — грех и особый грех женщине, а вам тем более.
И последнюю фразу упрямо сказала Костицына:
— А я уверена, что отец Гервасий и раньше пользовался у женщин успехом, и теперь пользуется, — я это чувствую, ведь я женщина, быть может даже слишком женщина.
Так же упрямо и Иоасаф закончил:
— Нас, иноков, невозможно узнать, — мы тоже загадочны, как женщины, и молчаливы в силу отчужденности от мирского.
Княжна улыбнулась и посмотрела в глаза Иоасафу и шепотом по-французски сказала быстро: