Разыскал огарочек, чиркнул спичкою, пошел лампад зажечь перед поставцем, чтоб видеть друг друга. Услыхал стук в дверь — на диван вернулся.
Молча упал на колени Борис перед Гервасием.
— Беснуешься?..
Наклонил ниже голову, руками лицо закрыл…
— Молчишь теперь?..
Судорожно плечами вздрогнул…
Слышно было, как старинные часы тикали отчетливо.
И сразу — не выдержал, — шёпотом, наклонившись к Борису, говорить начал, задыхаясь и захлебываясь от злости и нетерпения знать все.
— Образ ангельской кротости опаскудил, щенок этакий…
Почему-то вспомнились слова Саввы старенького, когда тот над
Николаем трясся, вычитывая ему непотребство смрадное, и сам начал говорить как Савва:
— В обители Симеона старца нашел женщину; принуждать силою к сожитию блудному, одежды на ней рвать посмел?.. Да ты знаешь, что за это на всю жизнь заточу в келью на молитву, на пост вечный. Ты думаешь — выгоню из обители, чтоб через тебя по всей земле мерзость перешла на род человеческий?.. Тут будешь, в подвал, в подвал под трапезную. Говори — воззрел оком прелюбодея на жену прекрасную?
— Они меня мучили, они… женщины…
— Так выходит они тебя мучили, а не ты насильничал среди бела дня?.. Земля все вытерпит, а как ты на страшном суде господнем отвечать будешь, подумал об этом, когда преступление творил?.. Ну?.. Говори, кайся…
— Господь меня наказал, за все, за прошлое…
Колебался синеватый свет от лампады крестом широким на полу, одним концом захватывая Борису голову.
И все еще вздрагивая и даже как-то заикаясь, но решительней, шепотом, говорил медленно:
— Чудо я хотел сотворить, воскресить любовью своею на смерть обреченную.
Николка слушал, впитываясь глазами жадно, чувствуя, что говорить начал что-то особенное Борис о себе и, вставляя слова, вопросы, доводил до бреда мучительного, до истерики.
— Кого воскресить, Феничку?..
— Девушку, чистейшую… и Феничкой меня покарал господь…
— Где ты видел ее? Жил с нею?..
— С нею, в одном доме… Опьяненный вином ее.
Договорить не дал Николка, перебил и начал быстро:
— Был с нею ты, с Гракиной, теперь и жить начала с каждым, по рукам пошла? И от ней сюда, осквернять обитель?.. Паскудник…
И тоже, задыхаясь, вздрагивая:
— Бежал от нее, ночью, в обитель прямо… и здесь она преследует меня за грех первый, это она, она мучает и сегодня мучила…
— Где она, где, приехала?
Точно бред — у обоих: у Гервасия от отчаяния злобного, что нельзя, как игумену, расспросить до мелочи, а у Бориса от пережитого сегодня и еще острей вставшего прошлого, — не мог осознать — где прошлое и настоящее, казалось, что все настоящее…
— В номере, в мир звала, плакала…
— Приехала, за тобой приехала?.. Одной тебе мало… Теперь другая…
— Обморок… вода, полотенце на груди мокрое…
— И ее, Феничку, и ее тоже?..
— Душила, плакала…
— Феничку тоже душил?..
— Она, она…
Не ног уже говорить и только всхлипывал, и Гервасий задыхался, покачиваясь над послушником. Говорил обрывисто… Молчали. Опять начинали снова. Николка думал, что все подробно расспросит и будет мучить его за свое прошлое, но когда начали вдвоем говорить — доходили до исступления, — Николка — злобного, Борис — до безумного.
Когда молчали — слышно было, как сердце отчетливо у обоих бьется, как часы тикают мучительно и монотонно.
И когда к полунощнице ударил колокол — очнулись сразу.
— Кайся ступай… Позову… Когда уедут — отмолишь грех, ступай, буди молельщиков.
Николка всю ночь не спал, — про Феничку вспоминал и про Костицыну думал, казалось, что она и не Вера Алексеевна вовсе, а Гракина, только не девушка теперь, а женщина, а глубоко — мучила мысль об Арише, — опять из монастыря хотелось на волю и мешали две мысли: Ариша теперь не одна, ребенка кормит его и другое — жуткое чувство о мощах, хотелось старца прославить, основателя пустыни, назло всем монахам, иной раз еще по зависти злословящим на Николку, когда старинку его вспоминали по келиям. Открыто говорить про игумена боялись, а иной раз сойдутся, начнут кости перемывать братские и его вспомнят: и про трепачей, и про баб полпенских, и про Ипата певчего.
Целую ночь мучился, ждал встречи с барынею городской, красивою, казалось ему, что и любить она умеет по-особому и сама-то не такая, как все, — как Феничка и Ариша. Прекрасною ее назвал в уме.