— Замолю грех свой, замолю…
И, выходя из лесу, стал просить, чтоб она сама или через княжну повлияла на епископа, попросила его помочь обители обретением мощей старца.
— Ведь он может, все может…
— А Бориса не тронете?..
— Клянусь господом.
На лугу встретили Барманского с Зиною. В панаме, в синеватом пиджаке, в белых фланелевых брюках, с тросточкой, худой, тощий, щурящийся сквозь пенсне, тем же стальным и насмешливым голосом сказал Костицыной:
— А мы вас искать идем с Зиночкой…
Подошел к Гервасию.
— Благословите, отец игумен.
Конфузясь, благословил наспех.
Барманский попросил Николку и ему с Зиной показать озеро. Выручила Гервасия Костицына:
— Отцу Гервасию некогда, он нам даст ключ от лодки.
Отдал ключ и побежал через луг прямо в скит к старцу Акакию, умолять затворить Васеньку, чтобы не пугал гостей, особенно дам своими криками в лесу, и рассказал даже случай о том, как блаженный с поднятыми руками бежал по лесу навстречу одной даме и выкрикивал непристойное об искушении дьявола.
Старец сказал только:
— Устами блаженных господь глаголет…
И пообещал Гервасию:
— Я послежу за ним… Вразумлю блаженного… У него душа — воск ярый…
X
После приезда Барманского закружилась жизнь монастырская. Каждый день прогулка, обед у княжны, у игумена чай вечерний с закускою. Повара друг перед другом старались. Монахи только покряхтывали — летели сотенные из монастырской казны. Закружился Николка — угодить старался и утешал братию, что расходы теперь не страшны — мощи будут, в один год покроются. Духовенство соборное тоже праздновало и просило денег, — иподиаконы приходили с просьбами, — Николка никому не отказывал. А когда не стало хватать, пошел к ключарю советоваться.
Иоасаф тоже жаловался, что пустынь хоть и принимает гостей ласково и радушно, а про архиерейский дом забывает, на нужды епископу отпускает мало, зимою никаких доходов, а самая богатая обитель в губернии скупится.
Ключарю говорил Иоасаф:
— Вы сами знаете, отец протоиерей, так нельзя же.
Сквозь золотые очки отвечал с достоинством и только у самых глаз морщинка сдергивалась хитростью:
— Старца хотят прославить, чудеса творятся, богомольцев полно…
И вечером, когда Николка пришел к ключарю, беседовали…
— У нас, отец ключарь, сейчас мало денег, не хватает, вы сами знаете, сколько прием стоит.
— Я про зиму говорю, отец игумен, вы зимою епископа нашего не поддерживаете… У вас старец чудеса творит — стечение народа…
— У меня одна только мечта — открытие мощей преподобного… братия волнуется, ропщет, говорит, что старец чудеса творит, а прославление не разрешают, собираются собором просить епископа… Он ведь может…
Провожать пошел ключарь Николку…
— Вечер сегодня чудесный, пройдемтесь, отец Гервасий, побеседуем…
Все время говорили о чудесах, о богомольцах, о желании епископа и каждый не решался говорить о деньгах. Под конец Николка не выдержал. Хотелось ему, чтоб теперь же мощи открыть Симеона. А где-то скребло предтечинское, — двугривеннички не давали покою. От каждого расхода оставлял себе, — копил для будущего. А после встречи в лесу с Костицыной боялся показываться вместе с епископом, отговаривался заботами хозяйственными и на прогулку не ходил. Не мог позабыть Ваську подсмотревшего, боялся, что не только братия узнает, но и епископу станет известно. Только об Арише думал, — после попытки с Костицыной понял, что все только играют с ним, забавляются и только она одна любит по-настоящему. И еще усиленней копил для нее и для новорожденного не двугривеннички, а сотенные, от всего урывал и показывал казначею больше, чем следовало. Тот ворчал:
— Отец игумен, немыслимо… сколько денег-то тратится, братия ропщет…
— А мощи ты забыл, отец, — мощи нужны нам, а не принять гостей — кто похлопочет за пустынь, ты подумай!
— Оно так, а все-таки…
— Преосвященный все может, говорят, что сам император ему племянник, — понимаешь, в чем дело… А ты только молчи, чтоб не знала братия, не прогневать бы этим преосвященного, — а он все может, — пока он в епархии и надо пользоваться, у него рука там…