Казначей тоже по секрету сказал одному старцу роптавшему, а тот — другому и понеслось по келиям про Иоасафа.
Шепотом говорили друг другу:
— Он все может…
— И мощи…
— Просить надо…
— Соборно…
— У него… там… свои…
— Только скажет.
— Дядя…
С благоговением и чаянием на него смотрели, при встрече падали в ноги благословение принять и, когда встречали едущего на прогулку в линейке с князем, с княжной, с Костицыной, Зиночкой и Барманским — шептали вслед восторженно:
— Как преподобный Тихон…
— С мирянами…
— И князь с ним…
— Святитель…
С утра до вечера панихиды служились над могилой старца в старом соборе, гнусавили монахи — вечную память; лавочник Аккиндин чудеса записывал, мотая бородой козлиною, и радовался каждому слову, о старце сказанному. Воздух монастырский чудесами насыщен был… Каждый день новое…
— Опять чудо…
— Калеку исцелил, праведный…
— Теперь скоро…
— Прославит себя…
— Сопричтется к лику преподобных…
Не успевали на заре с речки приносить песок на пустыньку — до корней подрывали бабье, вместо коры от зубной боли доски грызли, которыми старые сосны были обложены. Подле колодца послушника посадили с кружкою на украшение обители собирать медные.
Николка каждый слух о чуде ловил и за трапезой передавал епископу, тот сердился, стали надоедать ему рассказы о чудесах и ничего не мог сделать — выслушивал, а иногда нетерпеливо замечал игумену:
— Я слышал уже… Да… чудо…
Но просить самого Иоасафа о мощах не решался Николка, хотел через Костицыну, через княжну, через ключаря все устроить.
Обрадовался вечерней прогулке с протоиереем и переступил границы:
— Отец Василий, не знаю, как быть, не хватает денег… Посоветоваться я хотел с вами, лесу у нас строевого пять тысяч десятин, столетний лес, сосны мачтовые, нельзя ли как частицу продать кому, тогда бы обитель и епископа не оставила, поддержала бы…
Переступили границу запретную, и каждый понял, к чему клонится. Николка и ключаря обещал благодарить за содействие и духовенство, и сиротам семинарским обещал, а сам думал, что не только другим достанется, но и для него хватит на будущее.
— Ведь если мощи открывать — деньги обители нужны… прием императора, рака серебряная, лампады, и не угадаешь всего, — лишь бы мощи…
— Я буду настаивать у епископа…
— Братии радость великая…
Утром ключарь пришел по делам к Иоасафу и, улыбаясь ласково, полунамеками рассказал ему, что поддержка архиерейскому дому могла бы быть, если бы монастырь мог продать часть лесу, а ввиду предстоящего открытия мощей все равно нужны будут деньги.
Неуверенно говорил о предстоящем открытии мощей старца, желая сначала понять, уловить по тону, как к этому отнесется Иоасаф.
Не кончили разговора — келейник епископский постучал в дверь.
— Братия, ваше преосвященство, просит вас пожаловать в трапезную, собрались они, ждут…
Вместе с ключарем пошли.
Едва вошел — запели…
— «Испола эти деспота»…
На коленях молили и старцы о прославлении мощей.
Иоасаф молча слушал.
Только Акакия не было, не пошел к епископу, сказал только:
— Суета сует… само совершится…
Васеньку караулить остался, чтоб тот по неразумию своему не сказал лишнего.
Слезы у старцев выступили… Один осмелился:
— Владыка, ты можешь…
— Все можешь…
И как эхо волной прокатилось по трапезной:
— Ты можешь…
Решился Иоасаф, благословил братию, обернулся к спасителю, на колени стал и начал молиться, чтоб благословил господь его и вразумил просить о мощах где нужно.
Облегченно вздохнули старцы, зашептали радостно:
— Будут…
— Теперь будут…
— Сам поедет просить…
— Он может, все может…
Вечером Николку призвал с ключарем советоваться и просто сказал, как обыденное:
— Только на это средства нужны, отец игумен, может быть где и благодарить придется, а потом, сами знаете, и обители приготовиться надо заранее…
— Деньги найдутся, лишь бы прославить старца, скорей бы…
На другой день Николка собрал старцев — благословили те лес продать, а через ключаря и князя и разрешение без затруднений получили, князю тоже было приятно, что в его губернии мощи открыты будут.
И застучали топоры полпенских мужиков поденщиков в лесу темном, а Николка отсчитывал пятисотенные по конвертам, кому сколько. Иоасафу отсчитал на хлопоты и себя не забыл. Когда в кованый сундук укладывал, думал, что теперь на всю жизнь Арише хватит прожить с сыном. Радостные все по монастырю ходили, по лесу, и гости и иноки, у каждого была своя радость, а у Николки больше всех. Не выдержал даже — побежал на хутор затемно и в подарок понес три тысячи.