Насупится блаженный, опустит голову — слушает и не может понять: — почему в человеке видит старец свет горний. Замолчит старец — забурчит Васенька:
— Старче, ты мудрый, скажи мне грешному, почему же господа нашего искушал дьявол земными царствами, — сам дьявол, старче…
— Не уразумел ты, милый, слов человеческих, — на земле спаситель носил естество человеческое, и если в человеке единая капля от духа всевышнего от мучений мечется, так какою же она должна была быть в спасителе, мучиться, — а ты мыслишь смертное… отступаешься от истины…
И каждый вечер кончал одним и тем же Васенька:
— А я думал, старче, меня бес мучает полуденный в образе жены грешницы.
— Не вместил ты себе, милый, отречения от земной жизни и мучаешься, болящий ты, немощный — не смирил от юности своея плоть бренную, против естества восстал, яко Онан праотец, на мучения обрек себя, — могий вместите да вместит, а ты не вместил отречения от жития бренного…
Засмеется блаженный под конец дребезжащим голосом:
— И Николушка не вместил, говорил ему — Феничку изгони веничком, веничком..
По утрам Васенька снова стал проситься у старца побродить в лесу. Отпускал Акакий его.
— Один только ходи, от мирян удаляйся, чтоб не мучалась душа твоя, милый.
Уйдет за скит блаженный и бродит по лесу.
Без Васеньки и старцу легче, и к народу выйдет.
Любил говорить Акакий с простыми попросту, а городских — чуждался, отмалчивался, на все отвечал одно:
— Ничего не могу сказать вам, милый мой господин, не ученый я и слова мои неученые… не искушайте истины.
И Барманскому то же сказал Акакий.
С первого же дня приезда во все закоулки монастырские заглянул Валентин Викторович. К каждому монаху подходил под благословение, приводил в смущение этим и каждому говорил любезно:
— Простите, батюшка, но я хотел благословление от вас принять смиренно…
Старался говорить по-церковному, нараспев и из стального тона переходил в скрипучий, режущий; улыбался углами рта, кривил тонкие губы ехидно, улыбка не сходила с лица насмешливая.
Гостиника Иону на второй же день привел в панику.
Пришел после обеда игуменского в номер в веселом настроении, предчувствуя и в будущем что-то особенное, забавное. Стал вечером спать ложиться и по привычке бросился сразу на постель, застланную одним войлоком, как на перину домашнюю… Вскочил, ощупывая бока, охая и кусая губы с досады. Потом осторожно лег и долго ворочался, старался найти поудобнее положение и до утра не мог. Под утро заснул утомленный — отлежал и руку, и ногу, и бок — встал, охая, и сейчас же написал открытку матери и отцу о прелестях монастырских. Отцу писал — по-русски, а матери — по-французски, разграфив на две половины открытку. Отдал послушнику отнести в почтовый ящик, а тот к гостинику с ней. От Гервасия был приказ прочитывать и открытки и письма от гостей, чтобы знать, что пишут, что думают гости о пустыни. Одну половину Иона прочел, а другую не мог и решил, что в ней-то и есть особенное, неприятное для обители. Перед вечером прибежал Иона к Барманскому, постучал в номер…
Барманский открыл дверь и первое, что увидал, — подушки, а в них две головы кудластых, — сзади голос раздался чей-то:
— Простите нам…
— Что такое? В чем дело?
Бросили послушники на постель подушки и удалились без слов; остался Иона в номере.
— Простите меня, нерадивого…
— В чем дело, батюшка, я ничего не могу понять…
— Подушечки вам принесли для спокойствия… Вы простите меня, не моя вина — недосмотр коридорного…
И, заикаясь и запинаясь, вынул из подрясника открытку смятую.
— Писали вы, господин, про нашу обитель вот тут непохвальное… Да разве мы позволим калечить гостей наших?
— Искалечили, ходить не могу, хромаю…
Бросился Иона на войлок подушки укладывать, застлал простыню и молящим голосом:
— Теперь мяконько вам будет… я только об одном прошу вас почтительно — не извольте посылать это, — не срамите обитель нашу…
Боязливо открытку протягивал…
— А вы, значит, читали ее?.. А вы знаете, что по закону полагается за прочтение не принадлежащей вам корреспонденции? Какое же вы имели право читать?.. Значит, вы так все письма читаете?.. Да?..
— Не я, господин, не я читал, — послушник… Умоляю вас… во имя обители… пусть никому не будет известно… только мне да вам… Не посылайте ее… возьмите…