— Пошел старец Симеон, — атаманом был тогда, — пошел от своих молодцов на дорогу проезжую глянуть — сел под мост — дожидается, — гремят по мосту купцы заморские — свистнул товарищам — налетели, порезали неповинных, товар в лес, — атаман последним… Шел, шел — с дороги сбился — видит, огонь в лесу светится, значит, у костра сидят, добро делят, он на огонь — будто городец, а только у товарищей лица светлые — ангелы, а на его месте сидит женщина красоты неописуемой с младенцем, держит двумя руками его у груди… Он к ней прямо… Откуда, говорит, красавица?.. Молчит она и товарищи ему ни слова. Полюбилась ты, говорит, мне, — княгинею моею будешь и пошел к ней… Только видит — она младенца своего прижимает к груди сильнее и на него смотрит строго, — говорит:
— Не знаю тебя, злодея…
Он к ней ближе:
— Полюбилась ты мне, говорит, за речи смелые — поцелую тебя крепко… — Подошел. И вдруг рука у ней из-под парчи… Простерла к нему. Пал замертво… очнулся — ни товарищей, ни княжны — икона стоит на камне Троеручицы. Покаялся… со слезами пал… Хотел подняться с камня… опять рука простерлась к нему — опять пал замертво и слышит, как сквозь сон, голос женский:
— Покайся, богоотступник… прими иночество… оснуй обитель смирения…
Каялся, денно и нощно стоял перед владычицей на коленях и после каждой ночи подходил к иконе и каждый раз простиралась рука гневная, на сороковой день подошел — поднял с камня владычицу, облобызал пречистые ризы и опять поставил… А товарищей в ту же ночь государево войско Петрово перевешало на соснах, один старец спасся чудесным образом. Поставил келии, собрал братию, загудел колокол по лесу во славу владычицы… Узнали про пустынь люди, ходить поклоняться начали и воевода приехал… Увидал старца… Тебя-то, говорит, мы и не нашли только… Заковали в кандалы и повезли в телеге прикованного, как злодея, в Петров град… В темницу бросили… Сам Петр приходил допрашивать… Во всем повинился старец праведный. Завтра, говорит император, на казнь пойдешь… А наутро пришел затемно, отворил темницу и сам вывел преподобного и грамоту дал на монастырь, на землю, на деревни ближние и говорит ему: — Был ты ловцом людей на проезжей дороге государевой, будь теперь ловцом душ человеческих… Повелел рукоположить в иеромонахи… Видение Петру было ночью Троеручицы, — повелела царю простить покаявшегося… Со славою возвратился в пустынь… Иноки с трепетом дожидали основоположителя пустыни, в молитве и посте проводя дни и ночи… Возрадовались возвращению Симеона пустынника… Вознесли соборне молебствие со свечами возженными… Поклонился старец заступнице и принял схиму во имя прославления обители… Чудо господне над ним было содеяно, а теперь по воле всевышнего и сам чудеса творит.
Николка от этих слов просветлел даже.
Заслушался Иоасаф сказанием, и когда Николка кончил, — вздохнул глубоко и сказал задумчиво:
— И меня привел господь в обитель вашу, дабы послужить ей во имя преподобного Симеона старца и со смирением проставить имя его по всей Руси… послужу обители… просить буду, где только смогу и кого смогу…
Только Барманский на игумена поглядывал хитро, думая, что на все руки мастер и рассказывать и женщин в себя влюблять, на лодке катать по озеру и на хуторе устраиваться.
Николка не жалел денег — угождал гостям, себе откладывал про черный день и опять стал на хутор ходить проведывать Аришу и, возвращаясь, всегда мечтал о мощах, о близком торжестве. После того, как побывал вместе с епископом на городце, уверен был — будут мощи, теперь скоро. Казалось — большей чести никто не удостоится, как он.
На порубках побывал и жалел и радовался, когда падали не в обхват сосны со скрипом, потрескивая ветками, про себя думал, что обитель новую воздвигает, — каждое дерево укрепляет ее основание и леса не жаль — пусть валят.
Сам даже предложил Иоасафу посмотреть на работы, и опять и с князем и с дамами, и с Барманским поехали.
До захода солнца пробыли, ели похлебку мужицкую, черную кашу и восхищались блюдами с дымком, с гарью.
Барманский за Костицыной ухаживал и язвил:
— У вас, Вера Алексеевна, одни только иноки имеют успех…
Боялась его и отталкивала и кокетничала.
Николка искоса на нее поглядывал, губы покусал от досады, что не удалось в лесу целовать Костицыну, и сжимался, когда вспоминал Ваську. Иногда в упор ей смотрел в глаза ждущими и просящими глазами, — на взгляды его улыбалась, маня и обещая назло Барманскому.