Кто-то добавил:
— И хорошенькая!..
Никодим, стоя сзади с кружкой, улыбался и тоже думал, что с таким человеком, действительно, не пропадешь, у такого — неожиданно появится мысль, может быть, даже абсурдная, но поражающая человека своей необычайностью, и она смутит или заставит задуматься и даст возможность выиграть время, а это самое главное. И пока человек будет придумывать выход из этого абсурдного и неожиданного предложения, можно будет и самому вывернуться и придумать новое, а главное — с таким человеком вся жизнь будет горением. Невольно сравнил ее с Феничкой — спокойной, ровной и слишком разумной (благоразумной она не была, а разумной — изнутри — всегда).
Феничка и теперь, пройдя несколько вагонов, отказалась идти дальше.
— Я не пойду. Буду вас дожидать в буфете. Скорей только…
Вошли в рядом стоящий поезд.
В сутолоке, увлеченные продажей, — кружка полна и мелочь звенит в кармане у Никодима, — плавно колыхнулся вагон…
— Зина, идемте скорей…
У двери не пустил проводник:
— Не пущу, барышня, ни за что…
— Нам нужно, пустите!
Никодим спросил спокойно:
— Это куда?
— На Любани не останавливается, на Бологом ровно в двенадцать.
Зина, сверкнув мохнатыми глазами черными…
— Я так рада! С осени ни разу не ездила в курьерском!
Проводник открыл свое отделение, впустил их туда и пошел у пассажиров отбирать билеты, через несколько минут вернулся, достал из-под лавки чайник с горячей водой, заварил чай и начал закусывать, — вкусно пахло вареною колбасой и черным хлебом.
Зина жадно поглядывала на евшего и не выдержала:
— У вас вероятно очень вкусная колбаса, где вы ее покупаете?..
Тот удивленно посмотрел на девушку, улыбнулся, отрезал ломоть хлеба, положил на него два кружка колбасы и подал Зине:
— Проголодались, должно быть, барышня, — набегались за сегодняшний день. А колбасу я беру, где придется, — на Лиговке брал, в бакалейной…
Зина разломила пополам хлеб и подала половину Петровскому:
— Попробуйте, я еще такой никогда не ела.
Выпив стакан чаю, проводник сполоснул его, выплеснул в плевательницу и подал Зине:
— Не побрезгуете? Наливайте себе…
Перед Бологим вышли на площадку. Никодим, вспоминая что-то свое, сказал Зине:
— С таким удовольствием я пил чай в ссылке, когда приходил с работы.
— Господи, почему ж вы раньше этого не сказали?!
— Что чай-то пил?..
— Я еще никогда не видела ссыльных.
У Зины всегда мысль по-своему шла, она никогда не отвечала на вопрос, а продолжала говорить то, что думает, что волнует ее в тот момент, который почему-нибудь покажется ей особенно интересным и важным. Она никогда не встречалась с политическими, и эта встреча с Никодимом сразу же стала центром ее внимания.
Выйдя из вагона, Зина увидела станционного жандарма, вспомнила, что он, как жандарм, враг Никодима, сверкнула глазами…
— Я сейчас, Никодим, колос ему приколю…
Петровский не успел ей ничего сказать или остановить, как услышал уже ее слова:
— Послушайте!
Жандарм отдал честь…
— Мы с коллегой знали, что вы обязательно будете сегодня на станции, и решили поэтому приехать и приколоть вам колос ржи в пользу голодающих, но с вас денег мы не возьмем…
Жандарм от неожиданности схватился за грудь, думая, что на его жизнь совершается покушение, побагровел и хотел что-то сказать или крикнуть, но в эту минуту подошел Никодим, прервал и Зину и не успевшего что-либо сказать жандарма:
— Дело в том, что сегодня, действительно, во всем Петербурге продавали эти колосья в пользу голодающих на Волге крестьян, мы, проходя по вагонам поезда, не успели выйти и проехали до первой остановки. Нам, конечно, нужно где-нибудь ночевать. Скажите, где здесь гостиница или еще что-нибудь.
Жандарм, поняв в чем дело, указал дорогу.
Потом еще раз подозрительно оглядел Никодима, Зину и буркнул вслед им:
— Студенты эти, — издеватели!
Долго стучали в гостиницу, вышла какая-то заспанная баба, ворчавшая все время и кричавшая наверх, очевидно хозяину:
— Да тут какие-то номер спрашивают… Пускать али нет?
Сверху осипший и охрипший бас рявкал:
— Шантрапу не пускай только, опять унесут тарелки.
Зина стала уверять заспанную бабу:
— Но право же мы не за тарелками пришли к вам и мы вообще ничего не возьмем…
— Да кто ж будете?..
— Из Петербурга студенты…
— Чего ж полуношничаете-то?..
Ввела в номер, пропахший чем-то горько-соленым, сухим, острым как мочевина, с двухспальной кроватью и продранным красным диваном, из которого торчала рыжая заржавленная пружина, с клоками не то ваты, не то еще чего, казавшаяся чертовой головой.