Не ожидал, что экспансивная девушка может жить в тихой овальной комнате, это даже поразило его — ничего законченного, ни одного угла, в котором всегда определенность и, главное, нет высокой постели, — от нее веет женщиной — удовлетворенной, здоровой, сильной, и потом этот низенький стол — такое неожиданное и ужасно наивное. И понял, что только в такой комнате может жить Зина.
На письменном столе почти пусто, должно быть все в ящиках, так же как в самой Зине все внутри, в глубине, а внешнее ее — неожиданные хризантемы.
Зина не спросила, как все, — нравится вам у меня, а сказала:
— Вот вы и у меня.
На столе заметил стихи, — Иннокентия Анненского и Блока.
Быстро растопила печку, принесла чай, — в подстаканнике и для себя в чашке, достала яблоки, конфеты и печенье, все это поставила на низенький стол у печки, погасила электрическую лампу на письменном столе, быстро подбежала к огню, поправила дрова и села на скамейку.
— Вот теперь вы мой гость, садитесь сюда!
Подала ему такую же низкую скамейку.
Чай был густой, крепкий, душистый, — почти маслянистый… Пить его можно было только глотками, не торопясь, чтобы чувствовать его терпкий аромат.
— Скажите мне, Никодим, почему вас вернули оттуда?.. Я все время думала об этом, — забыла спросить в тот раз…
— Мне помог один инженер вернуться, фабрикант…
— Знаете что, я напишу ему письмо, всего только несколько слов, — скажите его фамилию…
Вопрос был неожиданный и особенно решение написать какое-то письмо неизвестному человеку, освободившему его из ссылки.
— Дракин, инженер Дракин.
— Кирилл Кириллович?.. Да?.. Он?!
— А что?
— Я с ним знакома… Меня познакомила близкая ему женщина…
— Что это за человек?
— Он как из стали… Стальной какой-то, но она его очень любит… До безумия!..
— Вы ее знаете?..
— После смерти мамы, — папа мой раньше умер, — я у ней все время жила, а теперь только летом, в деревне у ней…
— А как же вы звали меня в Белополье?!.
— Это рядом, совсем рядом, — там брат, но он мне чужой…
— Хороший человек этот инженер?.. Я его знал когда-то… Но это давно было, тогда я его ненавидел почти… Хороший он?..
— Его американцем зовут, а эта женщина говорит, что он русский, совсем русский, и будто бы таких нет в России, а должны быть, а этот — единственный. Разве не права эта женщина, что он совсем русский, — неизвестного ему человека освободить от муки… Я напишу ему завтра же… Про вас я не буду писать, а только — спасибо вам, большое спасибо. Зина, и больше ничего… Только четыре слова…
Загляделась на угли, задумалась.
— Как хорошо, что вы сегодня пришли ко мне…
Потом, точно боясь, что он прикоснется к ней или вдруг ее поцелует, — быстро вскочила и снова зажгла электричество. Перешла на диван, уселась в угол его с ногами и опять, как и у печки, исчезла, — огонь освещал только лицо и голову, а вся она — в черном, — в темноте не чувствовалась и теперь почти слилась, даже завитки было трудно различить, — лицо и глаза, — большие, черные, вспыхивающие, точно черный бриллиант в ее золотом перстеньке, — он его только сегодня заметил.
Села и замолчала…
Через несколько минут Никодим встал…
— Я пойду, Зина…
— Куда вы, куда?! Вот видите, я говорила вам, что у меня никого нет знакомых, оттого и нет, что я… Значит и вы не придете больше ко мне?..
— Нет, — я, Зина, приду!
— Только вы сообщите письмом…
Вышел и странное чувство охватило его, сразу не пошел домой, а всего надо было завернуть за угол, — пошел бродить по улицам, потом зашел в пивную, забрался в угол, сидел долго и все время думал, — что Зина удивительно странная девушка, удивительно странная, и в комнате у нее, точно где-то в подземелье, глубоко и глухо, но хорошо, потому что нет обычного шума комнаты, освещенной безалаберно, неумело, так что лампа режет глаза, хозяйка не знает, что делать с гостем, суетится, шумит, смеется без причины, для того лишь, чтобы показать, что она необычайно довольна гостем и рада ему, от этого и комната становится неуютной, шумной, вещи пялятся на человека и не гость задевает их, а они стараются толкнуть его и показать, что они тоже шумны и веселы и, как хозяйка, очень довольны пребыванию среди них нового человека. В Зининой комнате в красноватом сумраке необычайно тихо, немного жутко, но когда долетает шум улицы, кажется, что где-то близко есть жизнь и она идет своим чередом, а здесь вот тихо и все прислушивается к тем людям, которые сейчас, среди вещей, точно вещи и вся комната прислушивается к биению сердца одного и другого и старается уловить их созвучия и дышать одним дыханием с людьми.