— А ты сам из каких будешь?
— Мещанин города Брянска.
— Грамотный?
— Три класса уездного, а как сиротой остался, — отец помер, — так меня в монастырь потянуло, с одной странницей убежал, с пятнадцати лет в пустыни.
— Ну, поживешь, посмотрим, а теперь тебе двор убирать и келью тебе найдем — под лестницей комнатушка есть — там будешь, — вместо сторожа.
Поднялся Афонька и опять в ноги Касьяну старику бухнул:
— Яко игумену поклонюсь повелителю моему на земном пути и возблагодарю господа за чудесное обретение заступника и благодетеля.
Умилил старика, — с колен его поднял, утешать стал и поверил ему, сразу поверил, уж очень искренне говорил человек: в душу влез.
Двери церковные запер, занес протопопу ключи и пошел с Афонъкою.
— Только тебе волосы-то остричь придется, а то засмеют и меня, и тебе не будет проходу на дворе от мужиков заезжих, — не народ — звери, да и поддевку какую купи, что ли.
И дал ему вперед красный билет в зачет жалованья. Афонька не уговорился о плате, не за тем поступал к Галкину, не из-за денег шел дворником на постоялый двор. И раньше, и теперь о деньгах не думал, не скаредничал. Есть деньги — гуляй душа, а нет — без них хорошо, когда баба есть на примете, — сытно с нею, пожалеет его — накормит. И в город пошел не из-за денег — из-за любви к Феничке. Полюбилась ему краля писаная, хоть и приятелю досталась, а любовь осталась; может, потому и осталась, что не пришлось ему первому целовать девушку. И еще сильней загорелась душа, как узнал, что не выдали за Николку Феничку. Машенька-то ему пригодится, через нее и повидать и поговорить с ней придется, может, — в монастырь ездили вместе, значит и в городе живут — знаются. Пока что и Машенька хороша, Марья Карповна, а подойдет время — долго ли по боку жену мужнюю, — что он, что она, — друг у друга вольные — без отчета жизнь ихняя.
К площади подходить стали, — старик Афоньке:
— После обеда приходи завтра, перед всенощной, — пожитки приноси, а потом пойдем к Крестителю. И мне-то с тобой теперь лучше, а то одному ходить по субботам не того, — слободские тут пошаливают. Народ аховый. Так, слышь, приходи завтра.
Доволен был Касьян, что сделал дело доброе, человеку набожному приют дал.
Через площадь по камушкам, по кирпичам переступал настланным, думал:
— Теперь и не встретишь таких. Да разве уверишь мою? Ей хоть что, все — хи-хи, да ха-ха. Из окна бы глядеть все, а не то богу молиться по монастырям ездить, хорошо хоть его не забыла еще, а то совсем никуда…
И сейчас же в голове промелькнуло:
— Ну да на такого красавца и не позарится, — чего стоит один нос проломленный, да и морда… а человек-то какой — душа ангельская!
А и и ей только смехотунчики, пригожие ей нужны, а на человека и не взглянет даже, — зверь-баба!
Даже про себя улыбнулся успокоен но.
Издали еще Марья Карповна услыхала шаги мужнины, по походке знала настроение старого, — тверже ступает, — доволен чем-то, благодушествует, а не спеша поскрипывает половицами — изъест поедом, как ржа скрипучая.
Вошел — по глазам поняла, из-за самовара разглядывала.
— Машь, дворника я нашел, и не дворника, а человека…
Те же слова, что и дорогой в голове были, сказал жене:
— Теперь и не встретишь таких.
Поняла Машенька, как только упомянул о дворнике, так и поняла, про кого разговор будет, и, чтобы ему в голову не пришло, наперекор сказала:
— Тебе сперва все хороши, а поживет месяц-другой — увидишь, что за соколик.
— Сам бог мне послал его, в церкви на него указал господь.
— Смотри, Касьян Парменыч!..
— Не человек — душа.
И добавил, чтоб укольнуть жену, посмеяться над нею:
— Только и страховит же!.. Тебе и поглядеть не на кого будет. Радовалась в душе Марья Карповна: удалось перехитрить старика Касьяна.
А он будто к слову:
— Может, и видала когда, монах из Симеоновой пустыни, — ты ведь ездишь туда.
И точно кольнуло что в сердце ее:
— А ну как узнает что, а может и узнал уже… Задушит тогда. Сколько раз собирался задушить ночью. Пальцы костлявые, сухие руки…
На другое перевела разговор, боялась выдать себя пустяком каким, подозрение заронить словом оброненным, часто ведь одно только слово нечаянное погубить человека может.
На ночь в постель ложилась — об Афоньке мечтала и, лежа навзничь, вспоминала про житье монастырское дачное — ждала и смеялась, как старика-то обвела вокруг пальца святостью да молитовкой.
И радость сильней еще была, потому старика под боком не было — пятница: по старозаветному к ней старик хаживал, — понедельник — богоматери день, среда с пятницей — страстей господних, а под праздник и подавно не велено.