— Ты же знаешь, — говорила она, — что это означает, что никакого твоего обещанного отпуска у нас просто не будет и, значит, никуда мы не поедем, так ведь?
— Ничего этого я не знаю, — ответил Клинг. — И более того, я в это не верю.
— Послушай, позволь тебе заметить, что с таким безразличным видом можно разве что выписывать штраф за превышение скорости. Мы же говорим всерьез.
— Я совсем не хотел бы, чтобы все получилось именно так, как ты говоришь, — сказал Клинг, несколько удивленный тем, что спор их становится таким горячим, и одновременно думая о том, что Клер умудряется выглядеть так здорово даже в гневе, при этом он даже был бы не прочь запечатать этот прекрасный рот, чтобы у неё исчезла эта саркастическая усмешка с губ.
— Я, конечно, понимаю, что ваш восемьдесят седьмой участок просто кишмя кишит всякими там гениями, которые к тому же и по выслуге имеют превосходство над глупеньким полицейским, который только что был произведен в детективы. Но ради всего святого, Берт… Ведь ты все-таки действительно раскрыл дело об убийстве, это уж ты никак не можешь отрицать! И комиссар полиции лично выразил тебе благодарность за это, а потом своим личным приказом произвел тебя в детективы! Так что же ещё должен ты совершить только ради того, чтобы отпуск твой не совпал с экзаменационной сессией твоей невесты? Прекратить какую-нибудь братоубийственную войну? Излечить эпидемию гриппа?
— Клер, ведь вопрос не в том, что…
— Все, что ты должен был совершить, ты уже совершил, — резко бросила Клер. — Из всех идиотских дат для начала отпуска ты умудрился выбрать самую идиотскую! Из всех самых нелепых…
— Но, Клер, поверь, я тут никак уж не виноват. Понимаешь, Клер, график отпусков у нас составляет лейтенант и…
— …дату для отпуска ты выбираешь десятое июня, да это же все равно, что выбрать ванну на меху!
— Ну, хорошо, — сказал Клинг.
— Хорошо, — повторила она. — А что, интересно, ты видишь тут хорошего? Это просто безобразие! Это бюрократический произвол! Это тоталитаризм!
— Ну, хорошо, действительно, получилось чертовски неудобно, — согласился с ней Клинг. — Ну, чего ты сейчас хочешь, чтобы я бросил работу? Может, мне и в самом деле найти себе местечко где-нибудь, где заведены более демократические порядки: я мог бы стать сапожником или, например, мясником, или…
— О, да прекрати ты…
— Будь я каким-нибудь карликом, — сказал Клинг, — я мог бы, например, устроиться на работу, начиняя венские сосиски. Все дело в том…
— Прекрати, — снова сказала она, но на этот раз она уже улыбалась.
— Ну, чувствуешь себя немножечко получше? — спросил он с надеждой в голосе.
— Да меня просто тошнит, — ответила она.
— Приятная новость.
— Давай чего-нибудь выпьем.
— Предлагаю чистого рома, — сказал он. Клер внимательно посмотрела на него.
— Я вижу, ты разнервничался, шеф, — сказала Клер. — Успокойся. В конце концов, это ещё не конец света. Если уж все пойдет наперекосяк, ты, в крайнем случае, сможешь отправиться в отпуск с другой девушкой.
— Звучит очень заманчиво, — сказал Клинг, прищелкнув пальцами.
— Но в этом случае я переломаю тебе ноги, — сказала Клер.
Она наполнила два низеньких стаканчика ромом и поставила один из них перед Клингом.
— Выпьем за благополучное разрешение нашей проблемы.
— А ты уже нашла самое удачное решение проблемы, — сказал Клинг, поднося стаканчик к губам. — Другая девушка.
— Ты и думать об этом не смей! — сказала Клер.
— Скажи, пожалуйста, это верно, что экзаменационная сессия начнется не раньше семнадцатого июня?
— Это совершенно точно.
— А нельзя как-нибудь сдвинуть что-либо?
— Что, например?
— Не знаю.
Клинг вперился в донышко стакана.
— О, черт, — сказал он. — Ну что ж, выпьем за удачное решение, — и он залпом допил остатки.
Клер тоже допила ром и глазом не моргнув.
— Нам нужно хорошенько обдумать все, — сказала она.
— Сколько тебе предстоит сдать экзаменов? — спросил Клинг.
— Пять.
— И когда кончаются занятия?